Мэйфейрские ведьмы

Едва проснувшись, я вспомнил, что пропьянствовал целые сутки напролет, а Шарлотта так и не пришла.

С жадностью проглотив еду — спиртное никогда не умаляет мой аппетит, — я переоделся и принялся обдумывать свое положение, прежде всего пытаясь подсчитать, как долго уже здесь нахожусь.

Выходило, дней двенадцать.

И тогда я принял твердое решение: как бы скверно мне ни было, отныне я ни за что не притронусь к выпивке. Я понимал, что должен уйти из этого дома — иначе сойду с ума."

"Испытывая отвращение к самому себе за собственную слабость, я впервые за все это время обулся, а затем надел новый сюртук, давным-давно принесенный Шарлоттой, и вышел к балюстраде, обращенной в сторону моря. Я был уверен, что Шарлотта скорее убьет меня, чем отпустит. Так или иначе, но ситуацию необходимо было разрешить — выносить подобное существование и дальше я не мог.

В течение многих последующих часов я не притронулся к рому. И вот наконец пришла Шарлотта. Она выглядела усталой, ибо весь день провела в седле, объезжая свои владения, а увидев на мне ботинки и сюртук, тяжело опустилась в кресло и заплакала.

Я выжидательно молчал — только она могла принять решение, покину я это место или нет.

Шарлотта заговорила первой:

— Я зачала. Я ношу ребенка.

И снова я промолчал. Для меня это была не новость. Я знал, что именно по этой причине она так долго не приходила.

Шарлотта сидела унылая, подавленная, с опущенной головой и продолжала плакать. Тогда я сказал:

— Отпусти меня, Шарлотта.

Она хотела, чтобы я поклялся ей немедленно покинуть остров. И никому не рассказывать о том, что мне известно о ней или ее матери, как и о том, что произошло между нами.

— Шарлотта, — сказал я, — на первом же голландском корабле, что найдется в гавани, я отправлюсь домой, в Амстердам, и ты меня больше никогда не увидишь.

— Но ты должен поклясться ничего не рассказывать ни одной живой душе — даже своему братству в Таламаске.

— Они и без того многое знают, — ответил я. — И я расскажу им обо всем, что здесь произошло. Иначе не могу: ведь они — моя семья, они заменяют мне и отца, и мать.

— Неужели в тебе нет здравомыслия хотя бы настолько, чтобы соврать мне, Петир? — удивилась Шарлотта.

— Послушай, — взмолился я, — или позволь мне уйти, или убей немедленно!

И снова она разрыдалась, но я оставался холоден к ней — впрочем, и к себе тоже. Я не осмеливался взглянуть на нее, опасаясь нового взрыва страсти.

Наконец она осушила слезы.

— Я заставила его поклясться, что он не тронет тебя. Он знает, что, если ослушается моего приказа, я перестану любить его и доверять ему.

— Ты заключила договор с ветром, — сказал я.

— Но он уверяет меня, что ты раскроешь нашу тайну.

— Так и будет.

— Петир, поклянись мне! Дай твердое обещание, чтобы он мог слышать.

Я задумался.