Ведьмины тропы

Так он третий месяц лежал в постели и проклинал старость. Дела вершили без него. Иван Ямской да сын Ванюшка, накуролесив, бежали за советом, давали понять старику, что он чего-то стоит. Выпустить из рук своих бразды правления – значит умереть.

Кто-то громко колотил в дверь. Евфимия вздохнула, кажется, она задумала отрешить старика от всех дел. Подумал – и вдруг почуял в себе злость. Решили выбросить за ненадобностью?

– Скажи, пусть войдут. – Максим Яковлевич понял, что голос вновь его слушается. Вернулась сочность и громкость. Ужели и силы вновь вернутся, уды обретут хоть малую часть былой крепости?

Кланяясь на каждом шагу, успевая озираться по сторонам, точно решил что-то прибрать к рукам, в покои вошел слуга. Круглый, верткий, схватывающий все на лету, он был недурной заменой Хрисогонке. Но все ж раздражал чем-то…

– Иван Ямской велел отдать письмецо. – Управляющий протянул небольшой сверток с сургучной печатью.

– Что еще? Какие известия из Москвы?

– Сказывают, все тихо, – сладко улыбнулся толстяк.

– Иди, – махнул рукой Максим Яковлевич и тут же поморщился. Всякое движение отдавалось болью в груди.

Евфимия осторожно сняла печать, задержав ее в ладошке. «Солекамский властитель», – усмехнулся Максим Яковлевич. Он забрал у невестки грамотку, не ожидая ничего дельного, но с каждой строчкой все внимательнее вглядывался в угловатый неровный текст, выведенный рукой нынешнего воеводы.

– Ишь как, – сказал и поймал на себе любопытный взгляд Евфимии. – Вовремя, так с ней и надобно поступить. И Степке легче будет жить. – Пошевелил усами, дочитывая. – А тебе, доченька, сие знать не надобно, ни к чему скверна чистой душе. Сожги-ка.

Невестка возилась у стола со свечой и пакостной грамоткой, а Максим Яковлевич смежил веки. Маетные известия забрали силы. Евфимия долго сидела у его изголовья, и оттого он быстро уснул.

Снег таял, стекал ручейками с деревянного помоста. Скорбел вместе с Анной Рыжей… А толпа – хоть всех одним взглядом окинь да измерь – кривлялась, радуясь зрелищу, иль замерла в ожидании. Отчего она вновь пришла сюда, на площадь, отчего не осталась на заимке рыдать и молиться, просить заступничества у Богородицы и Преподобной Ксении. Молиться о чуде…

В разгар Великого поста в сердце Соли Камской на площади разожгли костер. Тощий палач кочергой шевелил большие поленья. Да в том не было нужды – огонь занялся, подбадриваемый свежим ветром, внезапно подувшим с Усолки. И в сколоченной наспех клетке те, кого обрекли на жестокую смерть.

Анна не верила глазам своим, и уши ее просили о пощаде. Самые глумливые сейчас оставили ухмылки, робко глядели на разнузданную пляску огня.

«Как… как… Как она?» – шептала Анна.