Ведьмины тропы

 – Она принималась писать снова и снова, и выходило всякий раз жалко, точно не может без Степана Строганова, молит его о помощи. Порвала бумажонку и не решилась идти за новой. Пусть Еремеевна расскажет, что стряслось. На том решеньи остановилась.

– Матушка, боязно мне, – ныла сейчас Нютка.

Младшая глядела спокойно, точно такие сборы казались ей делом обычным.

– Не бойся, дочка. В доброе место уедем, далеко от глаз людских, – успокаивала ее Аксинья, а у самой сердце трепетало.

Во дворе залаяли собаки, особенно надрывался Черныш.

– Кто таков? – грубо сказал один из казаков, и тихий ответ, видимо, его не успокоил, потому что раздался новый окрик.

– По государевой воле, – ответил гость так громко, что услышали его Аксинья, Еремеевна, все домочадцы, собравшиеся в больших сенях.

– Они? – спросили Нюта, и все сразу поняли, о ком речь. Но и отвечать никто не спешил, все воззрились на дверь, словно должно было явиться неведомое чудище.

Третьяк – Аксинья отчего-то сохраняла спокойствие и оглядывала всех – ухмылялся. Нютка кривила рот, то ли закричать хотела, то ли заплакать. Феодорушка, Игнашка, Онисим не ведали, что стряслось, но, чутко улавливая думы взрослых, куксились, готовые зареветь. Еремеевна схватила палку для выбивания обуви, точно ей можно было обороняться от незваных гостей.

В дом зашло не чудище – усталый, посеревший от нескончаемой службы стрелец в красном кафтане с медными пуговицами. Он оглядел собравшихся, топнул сапогами, отряхивая наледь, и тихо сказал:

– Я за Аксиньей Ветер, знахаркой из деревни Еловой.

Дом ворчливо скрипел, дребезжал посудой на поставцах и выговаривал Анне Рыжей за долгое отсутствие. Она гладила бревенчатые стены, протирала лавки, выскребала грязь из углов и пела ласковое:

Антошка, милый сын, помогал ей, охотно сгребал сор и выкидывал в печь, просеивал муку, улыбался своей конопатой рожицей.

– Сынок, а где же Феодорушка? Не надобно ей сейчас одной быть. Горюшко у дитяти, – тише сказала Анна.

Сыну ее расти и расти. Всего на год старше Аксиньиной дочки, а матери главный помощник.

– Отыщи Феодорушку, за стол пора садиться.

Она вытащила из печи горшок с варевом – скоромное, исходящее паром, рождающее бурчание в голодной утробе, – с утра ни маковой росинки. Поставила две простые глиняные миски: не хозяева, чтобы из дорогих блюд есть. А Феодорушке взяла серебряную, с богатым узором из листьев по самому краю. Протерла ложки, налила чистой водицы в канопки, вытерла со стола, узрев сор.

Сынка и Феодорушки все не было.

– Да где же вы? – сказала мирно, да в душе запела тоскливо тревога. Она, трясясь, точно ветка под зимним ветром, обежала весь дом: и горницу наверху, и спаленки, и подклет, заглянула даже в сундуки… Пропали дети.