Ведьмины тропы

Первых надобно защищать, вторых – наказывать, да только, ежели захочется иного, не беда. Все одно – блошки. А тут… Непростая блошка сидела пред ним.

– Я сказывала дьяку, что Аксинья, блудница, живущая в доме Степана Строганова, сотворила худое с моим сыном. Оттого он и помер некрещеным. – Молодуха сказала горькое легко, точно не про себя, а про вздорную соседку. Мол, помер сын, да и шут с ним.

– Сотворила… Дитя она приняла, да то померло. Иглой не колола, заклинаний не говорила. Отчего ж винишь Аксинью? – Прот глядел, как полное лицо ее перекашивается от гнева.

– Девки мои сказали… И сама я видала, все видала! И матушка моя! Творила Аксинья худое. Дядя сказал, что по справедливости решат.

Прот чуть не хмыкнул вслух: по справедливости – значит, так, как хочется Лизавете Щербине, дочери покойного воеводы. Семейство, к коему относилась справная молодуха, обладало замечательными связями. Родичи ее сидели в воеводах по городам России да Сибири, один из дядек был в игуменах Пыскорского монастыря. И все они словно сейчас глядели серопустыми глазами на целовальника Соли Камской.

Оговорила знахарку воеводина дочка, навела тень на плетень, сие сразу открылось Проту. Да только в том ли дело…

– Много? Спасибо вам, Прот Макарыч, – расцвела та.

Отчество откуда-то узнала, ветрогонка. В улыбке ее увидал страх и понял: скрывает что-то за пазухой. Дело с умершим дитем, кое и выеденного яйца не стоило, оказалось с двойным донцем.

Мать Лизаветы в разговор не мешалась, только сидела и зевала, пытаясь пригасить звук безвольной ладошкой.

Глупая баба. А дочка ее из другого мяса. Прот пожалел, что сидит пред ним не вдовица. Взял бы ее в жены, вдоволь измял титьки, раскорячил ее да семейство знатное. И узнал, что прячется за кривой улыбкой.

Молодуха сказывала, что творили с ней повитухи, Аксинья Ветер и Горбунья, божилась, потела, ерзала, точно паскудные, неуместные мысли целовальника залезли меж ее сдобных ног.

Ее мать заснула. Тонкий, точно комариный храп разнесся по съезжей избе. Прот глядел на молодуху, слушал бредни ее, усмирял плоть под портами и вспоминал, когда в последний раз топтал свою служанку. По всему выходило: давно.

Он не отпускал Лизавету. Заставлял говорить одно и то же – развлекался как мог. Когда мать ее разбудили, когда все слова, что надобно говорить, прощаясь с богатыми да влиятельными, были сказаны, поклоны сотворены, позволил себе походя коснуться ее бедра, кое не спрятать и десятью юбками. Прот нарочно задержал руку, а время на то было – мать Лизаветы застряла в дверях, – ждал взвизга иль возмущенного взгляда. А лицо молодухи оставалось спокойным, точно рука целовальника не посылала ей срамной жар.