Ведьмины тропы

Но когда служба закончилась и толпа повлекла ее за собой, растерялась, с благодарностью схватила горячую ладошку Анны, сжала ее, точно сестру нашла.

– Лизавета! Подруга милая, стой! – завопила так, что худосочная баба рядом вздрогнула и перекрестилась.

Красная шапка даже не оглянулась. Анна прошипела: «Пошли домой, нет проку».

Как бы не так! Нюта, подхватив длинный подол так, что честной народ увидел голенища новых сапожек, припустила к Лизавете, окаянной красной шапке, что забыла про дружбу.

– Ли-лиз… – Она потеряла имя, только что-то невнятное вырывалось из груди.

И подруга, что с величайшей осторожностью забиралась в сани, наконец поглядела на нее.

– Лизавета, Христом Богом прошу, не надо. Ты же добрая, не надо…

– Ежели виновата матушка твоя, ответит. А ко мне больше не ходи, – сухо сказала Лизавета.

Нютка попыталась разглядеть на ее лице следы былой улыбки. Сколько вечеров провели за разговорами, поверяли друг другу тайное. И так…

Не думая, в ярости, коей не видывала за пятнадцать лет жизни, Нютка прокричала:

– Бросит тебя муж, вонючую крысу. И дитя больше не родишь!

И тут же поняла, что не пустая угроза запенилась на устах.

Анна Рыжая прижала ее к себе, уткнула носом в овечий тулуп, что пах Еловой, старым домом, покоем. И слезы полились сами собой, то ли злые, то ли горестные. Как жить Нютке-прибаутке без матери, ежели случится самое страшное…

Каждый день Аксинью изводили намеками, советами, угрозами, плачем и криком. Всякий считал себя умнее.

В монастырь пойди да отмаливай грехи.

Разыщи Степана (его отца иль дядю) да кидайся в ноги.

Глупые. Узнала за долгие годы, что судьбу свою не обманешь. Не спрячешься от нее ни на дне речном, ни на сосне высокой, ни в поднебесье.

Сколько ни виться веревочке, конец все ж найдется. И сейчас ждала того конца, из прошлых ошибок, тихого шепота, грехов да снадобий свитого. И знала: найдет ее веревка да на шее затянется, грудь перережет… Степан не поможет, триста молодцев в кольчуге не защитят. Оттого принимала участь свою спокойно. И казалась безумной даже тем, кто знал ее как пять своих перстов.

Лишь две печали на сердце трепетали, две дочки, две ласточки. Лишь о них рыдала долгими ночами и перебирала в кровавом сумраке: спрятаться, убежать, просить униженно…

А когда солнце восходило над невозмутимой Солью Камской, повторяла себе: девочки без пригляда не останутся. И перебирала коренья, и ставила хлеба, и молилась.

Лешка Лоший беспрестанно с кем-то здоровался, троекратно целовался, представлял Степана: «Сын того самого Максима Яковлевича Строганова, прошу любить и жаловать», и, казалось, знал всех. От тысяч ног куцый снег, присыпавший мостовую, таял. Непотребное тепло стекало по спине.