Ведьмины тропы

 – Речь свою бабка закончила теми же словами, что и сотни раз до того. Она умело вытягивала пряжу из кудели, веретено в ее руках казалось живой зверушкой. Перпетуя разглядывала расписную прялку, бездельница.

Бабка много жила на свете – сколько, и сама не знала. И была нянькой еще у матушки. Дальняя родственница, вдова, она посвятила себя другим, нельзя было не испытывать к ней горячей признательности… Перпетуя не помнила матери, и старая нянька заменила ее. Но только речь заходила о свадьбе да женихе, в горле бурлило иное.

Ежели батюшка прослышал бы, какие истории бабка сказывает Перпетуе, приказал бы выпороть да отправить на скотный двор. Он берег дочку от сглаза, порчи и дурных разговоров. Готовил ее к замужеству с богатым да влиятельным, ждал дочерней покорности.

А Перпетуя… Боялась мужчин, громких, вонючих. Она хотела бы остаться в батюшкином доме и века вечные прожить здесь, в любимой горнице, с бабкой, собирать крыжовник, молиться и наблюдать за желтогрудыми птахами, что облепляли рябину каждую зиму.

Нютка не жаловалась.

Она плясала, схватив за лапы ошалелую кошку, дразнила Игнашку Неждана, учила его новым словам: «скоморох», «гусли», «свирель», щекотала, забыв о былой ревности. Просила у Еремеевны коричных коврижек, а потом принималась стряпать сама.

Вместе с Феодорушкой вечерами склонялась над цветными лоскутами, скручивала жгуты, перевязывала, плела косы, завязывала тесьму и кружева. Тряпичницы выходили задорными, яркими, живыми, похожими на Нютку. Младшая сестрица хлопала в ладоши от радости – тихонько, чтобы никому не мешать, и в горнице появлялись все новые девицы, барыни и даже пара мужиков в льняных портах.

Аксинья словно обрела новую дочь, что казалась совершенством, но… Мать боролась с чернокрылой тревогой.

Сваты уехали с наилучшими пожеланиями и поклонами, ничего внятного Лукерье не сказали. Они отговаривались молодостью жениха – шестнадцать лет, зеленый совсем; трудностями, утомительной дорогой. Да только ждали иного: оглашения помолвки, клятв и рядной записи.

– Не твоя судьба, – повторяла Аксинья дочке, гладила косы темного шелка и ловила всполохи в синих очах.

Чаще отпускала дочь в гости. От Лизаветы та возвращалась румяная, улыбчивая и, кажется, забывала о неудачном сватовстве. Они с матерью перебирали приданое, шили, мастерили, смеялись… Даже Лукерья присоединялась к их разговорам и нескончаемой работе, и в эти часы не звучали обвинения. Аксинья стелила мягко, Лукерья прятала колкие слова – ради радости синеглазой обе готовы были забыть о взаимной вражде.

Новые товары из Индеи, нападение на караван, шах Персии, что внезапно заболел и чуть не лишился престола, а потом ослепил сына, – Агапка Ибрагимов мог говорить часами.