Ведьмины тропы

Степан и сам глупец. В какие только двери за прошедшие седмицы не стучался.

Воевода сундук с сабельками ценными принял, благодарность изустную отправил, а помощи не дал.

Яким Соловьев, боярский сын, в дом пустил, выслушал и посоветовал молиться, чтобы Бог вразумил.

Архиепископ отвернулся.

На кой всем вымесок Строганова, отринутый от большой семьи? Да еще с такой нелепицей…

Словно в детство вернулся Степан, выкинув прочь почти четыре десятка лет. Скрежетал зубами, ночами вгрызал паскудные слова в соломенный тюфяк, а днем шутил с казаками.

Сколько беспутного совершил, сколько дней сжег, да без цели. Ежели надобно ради черноглазой знахарки подобное совершить, и на то пойдет.

– Доспехи-то снимите. Будто сами не знаете, куда идем.

Степан поглядел на войско свое и вздохнул. Не воины земные нужны ему, а те, что трубят с неба.

Солнце, что жарило ему затылок, внезапно скрылось. Видно, тоже устыдилось того, что собирался сотворить Степан. Лохматые тучи заполонили небо, и оттуда внезапно полился теплый дождь.

Мокрые казаки заулыбались, принялись шутить неподобающе: про уд, что лежал справа, к хорошей погоде. Степан собрался уже оборвать веселье, да передумал. Не всем же яриться, как ему, загнанному волку.

Порешили идти на закате, по ночной прохладе: Степан, Хмур и полторы дюжины казаков, в их числе и прыткий Илюха. Темные тучи ушли так же быстро, как и набежали на Степанову заимку. Солнце еще яростнее жарило бока, хоть лето было на исходе.

Немудрое, даже безумное решение крепло в ней. Тихое чириканье за окном, шелест ветра, звон колоколов, зовущих на вечерню, скрип колес, разговоры, отрывистый лай псов – всякий звук наполнял ее желанием оказаться как можно дальше от обители.

Знахарка не обратится в богомолицу. Благодати и на каплю в лампаде не сыскать. Докучные мысли-репейники, не отвязаться, не сыскать спасения.

Нить окаянная, вывела бы отсюда…

Аксинья в который раз отбросила веретенце, встала на лавку и поглядела в крохотное окошко – вершков шесть в ширину да столько же в высоту. Башмаки, стоптанные лапти, босые ноги мальчишек, которых иногда пускали в обитель и кормили кашей, – боле ничего не разглядеть. Она просунула сквозь решетку заледеневшие руки и, ощутив тепло, зажмурилась. Так и стояла она, забыв про мотки шерсти, и грелась. Иногда казалось, что лишь это оконце и летнее тепло, неохотно просачивавшееся сквозь решетки в темную келью, уберегали ее от смерти. А еще надежда.

Что-то мокрое ткнулось в правую ладонь. Она успела вздрогнуть и лишь потом поняла, что это сука матушки Анастасии, ласковая, как и все бабы на сносях.

– Ах ты, зверица, – говорила Аксинья, а та лизала ее ладонь – видно, найдя на ней слезную соль.