Ведьмины тропы

Гостя стащили с телеги двое крепких еловчан и Гошка Зайчонок – взметнулся в рост и ширь, стал мужиком. «Обнять бы братца, – подумала Анна, – совсем забыла о семье своей…» Но не осмелилась, так и сидела возле мужа во главе стола.

Мерин, тощий, с покорябанной мордой, оголодал, потянул шею за сочной травой, телега покатилась, и трое носильщиков не удержали тяжелого, располневшего Георгия Зайца. Он упал на зеленую траву с тихим стоном, точно куль с репой.

– Ох же ты, родный мой, – причитала Таисия. Она подняла Георгия Зайца привычными, сильными руками. Отряхнула грязь с нарядных портов, усадила его на лавку и налила пива.

А дочь, что отказалась от батюшки, слушала рассказ ненавистной Таисии и готова была под землю провалиться, лишь бы не ловить на себе изумленные и негодующие взгляды гостей, лишь бы оказаться за три версты отсюда.

– Как спину зашиб, так и маялся отец твой. То ходит, то ползает по земле. И вроде прошла тягость, год как прошла. А на пашне плугом без продыху… Говорила, лучше мы с Зайчонком на поле пойдем, до добра не доведет надсада. Скрутило батюшку твоего да не отпускает. Так и не встает горемычный ужо месяц. – Таисия оглядела всех присутствующих, вытерла глаза грязным рукавом.

– Погодь. Что ты развела? – пытался укорить ее Георгий Заяц.

Да женка его не слушала.

– Отец Евод сказал молиться, с Божьей помощью уйдет беда. Да только отец твой, – она так сказала «отец», что Анне захотелось вцепиться в ее убрус, – отец твой успокоиться не может, про тебя денно и нощно говорит и… – она понизила голос, – про Тошку покойного. Все виноватым себя считает.

– Да что ж ты все, Тася! Я обезножел, а язык у меня и свой имеется. – Отец, что сидел, подергивая увечной губой, попытался сесть за столом ровно, поправил шапку, та все сползала на глаза.

Он заговорил громко, но Анна видела, что всякое движение и слово причиняет ему боль.

– Рад я за тебя, дочка. Нашла счастье свое. Гляжу, муж у тебя добрый, заботливый…

Раздался громкий всхлип, и не сразу Анна поняла: это она не может сдержать чувств. Сердце выстукивало: плохая дочь, жестокая, забыла родню свою, точно и не было никогда, точно сирота… Больно, как же больно!

– Знаю, что расстались мы плохо, и много чего меж нами было. Каждый день жалею, что так… Да я твой родной отец и всегда любил тебя, Нюра, рыжая моя. Что ж ты так со мной?

Седая борода, лохматые брови, глаза, в которых таилось столько боли, что Анна соскочила и, подобрав длинный подол, побежала к отцу, обняла его крепко-крепко, словно было ей десять лет, словно и не разделяли их многие беды и обиды.

А после гости печалились, а не веселились, расспрашивали Георгия Зайца о его несчастье, говорили о целебных источниках и святых, коим надобно поклониться.