Ведьмины тропы

«Был ближе», – понял Степан и, растеряв слезы давно, еще в Соль Вычегодской под мачехиными кнутами, только застонал. Тихо-тихо, чтобы никто не услышал его в слабости.

Потеха и во смерти помог: ушел на небеса еще до переезда, дабы тело его бренное не везли на далекую заимку, а схоронили в Соли Камской, на лучшем кладбище Свято-Троицкого храма, рядом со смородиновым садом.

Все устроились ладом.

Купец… Впрочем, Степан и не знал, как себя величать.

Отец вышвырнул его из семейного дела, велел отдать все, что принадлежало Строгановым. А что ж теперь печалиться? Он всегда чуял, что дело примет такой оборот: или батюшка сочтет его недостойным, иль братцы после смерти родителя решат избавиться от вымеска, иль случится иная беда. Много ошибок он совершил, набедокурил с лихвой, но хватку не растерял.

Сейчас, открывая амбары один за другим, пропускал меж пальцами искристые шкуры соболя и лисы, серой белки и куницы, и знал, что с голода семья не умрет.

Взяв верного Хмура, он откопал два сундука, вытащил их, удостоверившись, что на страже верные люди.

Они взяли огромную костомаху, покрутили ей, словно отгоняя невидимых врагов. Сундуки зарыты в амбаре, в каждом из них по три зуба. А в каждом из зубов заключено их будущее. Помоги Господь!

Степан взял в обычай сидеть недалеко в стряпущей и глядеть на Еремеевну, что допоздна суетилась у печи. Мелькали ее ловкие, умелые руки. Слышались тихие напевы, ласковое «Что, хозяин, устал?» или «Степан Максимович, не кручинься – вызволишь свою любушку».

Старуха не делала различий меж ним, самовластным хозяином крохотного царства, и приблудным Нежданом. Всякого нужно было накормить, обогреть, утешить. Или укорить, ежели что сделал неверно. Выстирать одежу, зашить порты, уложить спать на мягкой перине. Ни одна женщина в его жизни не напоминала мать с той же отчетливостью, что веселая и заботливая Еремеевна. Вернее, мать, какую бы он хотел видеть, – своей толком не помнил.

– Не могу я сидеть и ждать. Аж сводит всего от злости, нетерпения… Знала бы ты, как тяжко!

Еремеевна кивала и тем же ласковым голосом, каким сказывала были-небылицы, повторяла, что всему свой срок. Уйдет горе, будет все ладом.

– Отчего не писали, что Нютка в Устюге? Что за блажь? – вновь ярился Степан. – Нечего дочке моей в чужом доме делать. Забрать ее!

Еремеевна, точно наделенная особым даром, вновь увещевала Хозяина: мол, и матушка ее согласилась, и наделает бед неумная Нютка, то ли к Лизавете пойдет с угрозами, то ли к воеводе, то ли еще чего учудит. Буйная кровушка.

Степан кивал, но вновь заводил речь, что надобно писать Митьке, отправлять людей и возвращать домой старшую.

– А где младшая? – вспомнил он про темноглазую Феодору. Похожа на мать, да без чертовщинки, без лукавого прищура.