Край вечных вулканов (СИ)

Шажок, еще шажок… Погнали!

Резко качнувшись в проем, я взял на прицел внутреннее пространство шалаша, и тут же расслабился: пусто. Не совсем — у дальней стены огромная куча разнокалиберного хлама, но живого — никого и ничего. Странно… Карлики не производят впечатление чистоплотных настолько, чтобы строить отдельный шалаш под мусорник. Или это не мусор? Я присмотрелся, и мне стало слегка нехорошо.

В палатке был не хлам. В палатке были трофеи.

Трофеи. Очень разные предметы, ранее принадлежавшие очень разным людям. Объединяло этих людей одно: в один, явно не самый лучший в своей жизни день, они попали в мерзкие лапки гнильцов. Твою мать…

Залитая кровью разгрузка, рваное женское платье, пробитый стрелой — стрелой, внимание! — гвардейский шлем, винтовка с изогнутыми стволом, и еще десятки и сотни предметов. И за каждым из них стояла история. За каждым стояла чья-то жизнь. Хотя скорее — смерть.

Я почувствовал, что у меня свело челюсть, и понял, что слишком крепко сжал зубы. Облизнув губы, я сглотнул и попытался взять себя в руки. С таким настроем много не навоюю. Ну-ка, спокойно… Вдох — выдох. Вдох — выдох…

Меня сложно назвать сентиментальным парнем, даже невзирая на то, что иногда я принимаю не слишком взвешенные решения. Руководствуясь, при их принятии, в первую очередь человечностью, а не здравым смыслом — по крайней мере там, где это было возможно, но в общем и целом на трупы я в свое время насмотрелся. Вот только одно дело — тела комбатантов, оказавшихся не такими меткими, быстрыми или ловкими, как кпротивник, и совсем другое — тела гражданских, просто оказавшихся не в то время и не в том месте. Это всегда неприятно. Здесь же, судя по предметам среди «трофеев», и помня рассказ Корал, гребаные гнильцы намеренно охотились на мирняк, что автоматически выносило карликов за рамки моих понятий о человечности. На войне есть определенные правила. Одно из них — чуть ли не главное — мирные жители страдать не должны. А если мирные жители — твоя главная цель, значит, ты не солдат, а гребаный ублюдочный маньяк, на которого никакие конвенции не распространяются. Ну и, соотвественно, будь готов. Ко всему. Ко всему, что тебе явно не понравится.

Я нехорошо усмехнулся. Нормально. Слепая ярость уступила место спокойной, рассчетливой злости. Хорошо. С этим уже можно работать. Колбасимся дальше.

Я переместился к следующему шалашу. Раз, два, три… поехали! Фу, мать твою!

Кажется, эта халабуда была то ли лазаретом, то ли хосписом. На плетеных циновках вдоль стен лежали тяжело дышащие карлики — и одного взгляда на них было достаточно, чтоб понять, что многие уже не жильцы. Что характерно — раны свежие. То есть, скорее всего, подавляющее большинство — мои ночные жертвы.