Вечный шах

Взрослый человек не сумел поддержать ребенка в трудный момент, и вырос психопат, искалеченная душа.

Дубов вздохнул:

– Так это обо всех преступниках можно сказать. Мы себя успокаиваем: социальное явление, порождение капиталистического строя, прогрессивные умы, кому очевидно, что это не так, грешат на наследственность, а я думаю, преступник – это тот, кого вовремя не удержали на краю. Если хотите, Ирина Андреевна, большая наша слабость в том, что мы очень многое перекладываем на плечи социального устройства, надеемся, что вот наступит коммунизм, и ого-го заживем… Забываем, что строй-то, может, и изменится, а сами мы останемся как были.

– Бытие определяет сознание, – улыбнулась Ирина.

– Ну так наше бытие – это семья да друзья, и за их счастье надо в первую очередь бороться не с системой, а с самим собой. Вот я в этот раз недоработал, недожал, кто виноват? Родимые пятна капитализма? Нет, я и только я, собственной персоной.

– Подождите еще себя ругать. Такая мощная доказательная база сработает при любом строе – хоть при первобытно-общинном, хоть при феодализме. Человек признался в самых страшных преступлениях, которые только можно себе вообразить…

– Да, Ирина Андреевна, я тоже поймался на этот крючок. Бывали в моей практике самооговоры, но к ним обычно прибегают для того, чтобы спасти себя от более страшной участи. Например, признаются в краже, чтобы снять с себя обвинения в убийстве, но тут-то? Когда тебя, ненавидимого всеми, расстреляют как бешеную собаку, что может быть хуже?

– В сталинские времена часто выбивали признание, да и теперь еще случается.

– Это верно, в чем только ни каялись, – вздохнул Дубов, – но вы учтите, Ирина Андреевна, тогда тройки были, порой люди на своих судах даже не присутствовали, а сейчас, слава богу, открытые процессы, и я не имею привычки затыкать подсудимым рот. Когда я спросил, понятно ли ему обвинение и признает ли он вину, никто не мешал Кольцову заявить, что его заставили признаться силой. Ну ладно, допустим, на процессе он был в шоке, но сейчас-то до него наверняка доехало, что все всерьез. Должен бы во все инстанции строчить жалобы, что заставили себя оговорить, а что-то не слышно.

– Вот именно, – поддакнула Ирина.

Дубов с неуклюжей театральностью махнул рукой:

– Ах, не утешайте меня, дорогая Ирина Андреевна! Я допустил небрежность и самонадеянность, и теперь расплачиваюсь за это мучительными сомнениями. Никто не мешал мне отправить дело на доследование, так нет! Зачем, я ведь крайне дотошный судья, вынесу приговор только по совершенно доказанным эпизодам, а остальное меня не интересует. Знаете, Ирочка, я ведь еще гордился своей проницательностью, чего делать ни в коем случае нельзя.

– Но почему?

– Нельзя видеть больше того, что вам прямо говорят факты.