Ветер и вечность. Том 1. Предвещает погоню

Книгу о первом сожжении Агариса, снабженную, к слову сказать, отличными гравюрами, Лионель перечитывал не раз, но общего портрета будущих утопленников в ней не было. Оставалось понять, откуда и для чего он взялся тут.

«Не желаете присоединиться»…

Желающих хватало, и эти желания гоняли равнодушный Шар по Золотым Землям от Паоны до Эйнрехта и от Барсовых очей до Хексберг. Было ли это Судьбой? Ли очень сомневался. То, что возможно остановить, уничтожить, отогнать – еще не судьба, это уже случившееся задним числом объясняют, кто тем самым роком, кто вражескими кознями, кто великим замыслом, а то и волей Создателя. И попробуй поспорь с ними, такими умными, такими прозорливыми… Победу Франциска чему только не приписывали, а причин у нее было ровно две. Пропасть, на краю которой билась в агонии Талигойя, и сам Франциск. Не случись марагонца, умники бы доказали, что гибель созданного демонскими отродьями королевства была неизбежна, но Франциск появился. Судьба? Случайность? Нет, воля, ум и способность оседлать время. Дар Абвениев? Но ушедшие, похоже, сделали все, чтоб таких францисков в Золотых Землях не появлялось.

Людям предписывалось тихо ждать возвращения богов, оставивших вместо себя нечто, на первый, взгляд схожее с судьбой, и эориев, которых от костров и соленых озер спасла победа марагонца. До одних это дошло, другие же собственную никчемность и выросшие из нее неудачи записали на счет Франциска. И, разумеется, возненавидели.

Словно в ответ с очередного полотна на Ли злобно уставилась немолодая сухопарая дама, за спиной которой стоял некто рослый и плечистый с почти осыпавшимся лицом. Уцелели лишь кусок шеи и крепкая бергерская челюсть. Принц Эркюль жил и умер сыном королевы Бланш, так что лицо ему по большому счету и не требовалось.

Ночь выдалась странной, но чем именно, Валме понять не мог. Просто в грусти была радость, в вине – горечь, а в голове – странные глупости, которые могли бы стать стихами, только записывать их не хотелось. Зато из памяти сентиментальными ужами выползали давно забытые романсы; жеманные слова негаданно обретали смысл, пение прерывалось возлияниями, после которых мыслей и чувств заметно прибавлялось, правда, не у всех. Давенпорт, доев суфле, замолк и второй час изучал натюрморт с рыжими лилиями; он вроде бы и не спал, но был сам по себе, как и глядевшая на свечи графиня. Глаза женщины слегка ввалились, она казалась сразу и уставшей, и счастливой. Праздничная ночь располагает и к первому, и ко второму.

– В-вы только гляньте, – Иоланта, не дождавшись кавалера, сама налила кэналлийского себе, подруге и столу, – они не спят, не говорят и н-не уходят…

– Выглядит странно, – не стал спорить с очевидным Валме, – но так бывает, особенно если устанешь.