Вдребезги

— Ни один суд не встанет на сторону дяди ребенка. Так что, не переживай.

— Он не планирует действовать через суд! Он собирается его выкрасть! — Олеся отталкивается от подоконника и, отчаянно заломив руки, подходит ко мне. Почти вплотную. Слишком рискованно. Слишком неосмотрительно. — Послушай, вчера его люди уже пытались тайком увести Дамира из детского сада. В моей квартире тоже был кто-то посторонний. Я не могу сидеть сложа руки и ждать, когда моего сына похитят. Помоги мне! Пожалуйста… Их семья слишком влиятельна, Тимур. Ты не представляешь, в каком страхе я живу все это время. Иногда мне кажется, я схожу с ума. Я не знаю, куда мне идти, к кому обратиться, если не к тебе. Пожалуйста… Я заплачу! Продам квартиру, сразу, как это станет возможно, и заплачу столько, сколько потребуется…

Она еще что-то говорит, но я не слышу. Смотрю в ее наполненные тревогой глаза и кайфую, как конченый сторчавшийся в хлам наркоман. Потому что я, наконец, ей нужен. Это унизительно. Но в этот момент мне даже похрен на то, что ею движет. Впервые в жизни она сама приходит ко мне…

— Ты не понимаешь, — говорю мягко, как для умственно отсталой. — Я — владелец лучшего в стране охранного предприятия. Наши клиенты — президенты, арабские шейхи и члены королевских фамилий. Даже если ты продашь квартиру, этих денег хватит… я, конечно, не знаю точно, стоит уточнить в бухгалтерии, но определенно их не хватит надолго.

Улыбаюсь и, скованный ее взглядом, склоняю к плечу голову. Ну же, детка, попроси меня. Еще раз. Попроси…

— Ничего больше у меня нет."

"Ой ли? Она даже бровью не ведет, глядя в мои глаза. Не догадывается, что ее самой вполне достаточно? Что ж… Это хорошо. Не хочу, чтобы она поняла, насколько я жалок. Мне бы самому привыкнуть к этой мысли.

— Тогда я ничем не могу тебе помочь. Извини.

Олеся поворачивается к выходу из комнаты. Нерешительно комкает в руках полотенце.

— Сын — все, что у меня осталось, Тимур. Ради него я готова на все, что угодно.

— На все ли?

Олеся смотрит на меня. Растягиваю губы в улыбке… съезжаю ниже по дивану, на самый край, и широко расставляю ноги. Мягкая ткань обтягивает мой впечатляющий по всем меркам стояк. Не знаю, зачем это делаю. Просто нащупываю пределы. И когда она, будто обмякнув, шагает в очерченный ногами треугольник и опускается на колени, они становятся очевидными. Будто кто-то нацарапал их ржавым гвоздем прямо на моей плоти. И от этого тошно втройне.

— Иди к ребенку, Олеся, — отталкиваю ее руки. — Я не беру натурой.

Хотя, черт возьми, хочется. Да, я — идиот. Она не торопится подниматься с колен. И тогда я сам, перекинув ноги, встаю с дивана. Находиться рядом с ней — нет сил. Олеся тяжело опирается на руку и вслед за мной поднимается с пола.