Вдребезги

Садится передо мной на колени, но когда я поднимаю ладонь, чтобы его коснуться, берет командование на себя. Опрокидывает меня на постель, рывком сдвигает мои бедра к краю и впивается ртом в мою плоть. Может быть, потому, что мои чувства до предела обострены, удовольствие накрывает. Каких-то пару секунд, и я начинаю сходить с ума и хотеть большего. Я ерзаю. Упираюсь пятками ему в плечи, отчаянно толкаюсь бедрами, будто трахая его рот. Заглушая стоны, кусаю пальцы. Пожалуй, еще никогда я так далеко не уходила от линии старта. К ласкам рта присоединяются пальцы. Один, второй… Медленные скользящие движения внутри… А потом все прекращается. Потрясенная, я приподнимаюсь на локтях. Грудная клетка поднимается и опадает, поднимается и опадает… Мышцы на бедрах мелко-мелко дрожат.

— Ч-что ты делаешь?

— Твой первый мужчина делал так?

Пальцы сгибаются и нажимают на сладкую точку внутри. Всхлипываю. Я не понимаю, зачем он это все делает. Когда льды, сковавшие сердце, растаяли. Когда все оно — открытая рана.

— Кто-нибудь тебе делал так?

— Нет.

Ненавижу его! Ненавижу… за то, что он заставляет меня возвращаться к тому, о чем я не желаю вспоминать. Слезы закипают в глазах. Еще немного, и я расплачусь.

— Ты любила его?

Закусываю губы, шмыгаю носом и… молчу.

— Он изнасиловал тебя?

Отчаянно трясу головой.

— Нет?

— Нет! Просто… н-не оставил м-мне вы-выбора.

Мои зубы начинают стучать. Я стремительно отползаю в сторону, подтягиваю ноги к груди и, обняв колени, низко-низко склоняю голову. Белизна простыней слепит. И я не могу понять, как они остаются такими белыми, подо мной, истекающей кровью? И почему мне так больно, когда все давным-давно должно было отболеть? Так больно, что я задыхаюсь…

— Й-я с-сама ему п-позволила. Й-я н-не хотела, но с-сама ему в-се позволила.

— Кому, милая? Кто это был?

Его нежность… Нежность, которой я не заслуживаю, пробивает брешь у меня в груди. Я буквально слышу, как ломаются мои ребра, и рвется плоть. Еще немного, и переполняющая меня боль выплеснется наружу. Обхватываю колени сильней. Не позволяю Тимуру изменить мое положение, хотя, может быть, в его руках мне бы и стало лучше.

— Просто расскажи мне.

— Не могу…

— Пожалуйста… У тебя передо мной должок, помнишь? Кто это был? Тренер?

Я сглатываю. Незаметно растираю грудь и будто с края пропасти вниз без страховки ухаю.

— Д-да… Т-тренер.

Потом становится легче. Но вот это самое первое «да»… оно мне будто вспарывает глотку. И все, что я говорю потом, каждое мое слово… оказывается горько-соленым на вкус. Как кровь. Или слезы, которых во мне слишком много. Мой рассказ льется бесконечным потоком. Потому что все мои несмелые попытки заткнуться заранее обречены на провал.