Четвертый брак черной вдовы

Но точно знал, что с кем-кем, а с ним его жена точно ничему не будет предаваться. Ей нужен другой мужчина. Такой, как де Лара — воспитанный, благородный, который говорит, как струйкой журчит.

Он не удержался, снова посмотрел на Катарину, и, встретив ее спокойный взгляд, сделал вид, что увлечен тарталетками, зажевав сразу пару штук.

— Я пригласила врача, чтобы он осмотрел ваши пальцы еще раз, — сказала Катарина, разливая по чашкам чай — для себя и Лусии, а Хоэлю придвигая кофейник.

Вспомнив завтрак, во время которого жене пришлось раскошелиться на штраф, Хоэль почувствовал себя совсем отвратительно. Кофе был сварен на славу — крепким, обжигающе горячим, но пить его было настоящей мукой.

— Не надо врача, здоров, — буркнул Хоэль.

— Я уже решила, — заявила она безоговорочно. — Будьте с ним любезны, пожалуйста, и не спорьте. Он всего лишь выполняет мою просьбу.

Завтрак закончился в торжественном молчании — женщины сидели прямо, как будто спицы проглотили, и кушали так аккуратно и красиво, что Хоэль вовсе затосковал. Сам он прикончил с десяток тарталеток с паштетом, но хотя и не наелся, от пирожных отказался, как и от слоеных крендельков с сыром.

— Чем думаете заняться сегодня? — спросил он у жены, стараясь говорить ей под стать — вежливо и холодно.

Почему-то вопрос ее насторожил, и она посмотрела на него быстро и даже испуганно.

— Сегодня среда, — наставительно заявила Лусия, глядя прямо перед собой, — мы читаем Святое Писание, а потом вышиваем пелену для раки.

— А, ну да, — сказал Хоэль, хотя «пелена» и «рака» находились где-то за пределами его мира. — Если вы будете дома, то я хотел бы прошвыр прогуляться по городу. Вы не против, кошеч… донья?

Теперь она и в самом деле посмотрела на него с ужасом.

— Я прикажу, чтобы вас сопровождали Эбрурио и Маркел, — сказала она, и голос ее дрогнул.

«Да ведь она за тебя боится, осиновая ты голова», — подумал Хоэль, и утро, внезапно, перестало быть унылым. Он повеселел и даже решил пошутить:

— Оставьте при себе своих свирепых цепных псов, донья. Они сразу залают, если к вам подойдет кто-то чужой. А мне охрана ни к чему, я сам себе охрана.

В карих глазах, устремленных на него, он увидел тени прошлой ночи. Она боялась, она и правда переживала.

— Лучше бы вы проявили разумность — начала Катарина, но Хоэль не дал ей договорить.

Подавшись вперед, он шепнул ей на ухо:

— Не беспокойтесь за меня, и сами поберегитесь. Я вернусь — глазом моргнуть не успеете.

От нее пахло свежестью и чем-то сладким — чудесный, упоительный запах. Можно было бы и не шептаться, но Хоэлю ужасно хотелось снова вдохнуть этот аромат. Хотелось и большего, но с прочими желаниями явно был перебор, потому что у доньи Пигалицы и так уже глаза вылезли на лоб.