Вдова на выданье

Мелькнула мысль — отчего он скончался, если девица мне не врала и Парашка действительно разбойничала по лесам, опыта она могла набраться какого угодно.

— Я… — Я вспомнила про удар по голове. Кто-то сделал мне и зло, и благо одновременно. — Смутно помню, — и коснулась раны, старуха понятливо закивала:

— А то, барыня, тебе с побоев не впервой, — махнула она рукой. — Я по первости напугалась, как детей тебе принесла, а ты — что, кто, не мои. Отошла потом, и детей признала, и рвать тебя перестало, а то почитай седьмицу есть не могла, молоко пропало. Купчины тогда с месяц дома не было, я думала, в бега подался, небось, думал, убил тебя, людоед. Я, — она помолчала, отвернулась, словно признавалась мне в чем-то, — тогда в приорию пошла, благочестивой сестре монетку дала, чтобы она письмо батюшке твоему написала. Страшно мне стало, барыня. А ну дети сиротами станут. А вона как…

Она утерла сбежавшую из уголка глаз слезу, посмотрела на меня прозрачными старческими глазами.

— Так и не дошло письмо к барину. Я нарочного ждала, монетку дала, просила в руки передать, лично. А он вернулся, сказал, оспа свирепствует, повсюду солдаты, не проехать, не проскочить, да и боязно. А уж после и бумаги пришли, осталась ты сиротинушка-а… пожалеть некому, заступиться некому-у…

— А ну цыц, — негромко сказала я. — Вытьем не поможешь."

"Драгоценности, которыми мой покойный муж, чтобы его черти шомполами драли куда им вздумается, оплачивал мою в самом прямом смысле кровь, все еще здесь, в этом доме. Олимпиада, похоронив мужа и, скорее всего, обезумев от страха, заплатила ими своей мучительнице, уже тогда потиравшей руки и представлявшей, какую сладкую жизнь она устроит запуганной, затравленной и безответной вдове своего брата.

Я живу в нищете, в голоде, без окна, в какой-то кладовке с двумя детьми. Куда бы Лариса ни спрятала драгоценности, она будет носом землю рыть, но вернет мне все до последнего перстня.

— Поешь, — сказала я изумленной моим предложением Парашке. — Поешь, все равно дети спят, не стану я их будить.

Я встала, потянулась, начала расстегивать мелкие пуговки на лифе. Они держались плохо, одной вовсе не было, а еще одна отлетела, и кто бы стал искать куда в такой темноте.

— Благословит тебя Всемогущая и ниспошлет тебе силу великую, — тихо проговорила Парашка, трясущейся рукой потянувшись к горшочку, и я поняла, что несчастная старуха не ела уже черт знает сколько времени.

Я отвернулась, чтобы ее не смущать.

Давно ли я овдовела? Судя по моей одежде, с год минимум, или дела моего мужа паршиво пошли еще до того, как он приказал долго жить. Нижняя рубаха заштопана, кальсоны — или панталоны, не знаю, как верно назвать, — из тонкой ткани, похожей на батист, когда-то стоили целое состояние, но теперь их можно только выкинуть…

— Парашка?..