Вдова на выданье

Авдотья не живет, а пытается существовать. Только ли Агафья довела бедную крошку до изнеможения, не перестарался ли Макар с любовью? Оправдывает ли его ничтожество его любовь?

Рука липкая, жирная, если я вытру ее салфеткой, будет это оскорблением большим, чем если я оставлю как есть? Я взяла тарелку с еще горячими слойками и эклерами и протянула ее сначала Авдотье, потом, когда она тревожно и заторможенно, поверхностно трудно дыша, взяла слоечку, предложила сласти Агафье.

— Мои малыши гуляют с няньками в Девичьем парке."

"Агафья растопырила пальцы, присматривая лакомство. Со второй попытки сработало древнее, первобытное — раздели со мной трапезу, я твой друг. Полудикие предки были честнее, конкурентов за территории они не травили, валили прямо так, вместе с мамонтами, а ритуал как в генах засел.

— Каждый день, если дождя нет, — продолжала я, ставя тарелку, и облегчение накатывало обессиливающей волной. Агафья надкусывала эклер и длинным языком тянулась за ползущим из всех щелей кремом, я ловила ее в фокус зрения, от перенапряжения в глазах плясали круги. — Приходите с Авдотьей. Мы будем рады вас видеть.

Возле детской площадки задумчиво стояли несколько разодетых купчих — кто как придворная дама, не отличить, кто, как Агафья, в платке и закрытом платье. Малыши бесились, купчихи не знали, как реагировать, Парашка сидела на «мамской» скамеечке и орудовала тонким крючком. Вызывающее поведение детей ее не заботило абсолютно.

— Ей нужно сладкое, но не варенье и выпечка, а чистый мед, хорошо орехи, — вспоминала я все, чему когда-то, очень давно, учила нас старая повариха, и вряд ли она слышала слово «депрессия», но знала, что питание от хандры может помочь. Не вылечить, хотя бы немного помочь. — И прогулки, движение. И… — я сморщила нос, зыркнула на Макара. Переживет, если любит. — Она плохо спит, пусть какое-то время спит одна, под тяжелым одеялом, в прохладной комнате.

— Диво ты говоришь, — проворчала Агафья, но в голосе звучало любопытство, а с невестки она не сводила настороженно прищуренных глаз. — Откуда про сон плохой знаешь? Она из дому не выходит, Макарка расшевелит, и то от раза до раза… Сидит все, а то лежит цельными днями, и не живая, и не покойница. Чем баба прогневала Всемогущую, да за что?

Резвящихся на площадке детей от нас закрывали то гости, то половые. Женечка взмахнул игрушечной саблей, подпрыгнул и завопил:

— Дракон! Наталинька, вон дракон! А я его!

Дракона не было, это Псой Кондратьевич пробирался к столику, видимо, по пути из царской, чтобы ей разориться, полуподвальной уборной.