Вдова на выданье

— Я и не стану доказывать, — фыркнула я нетерпеливо, — пусть болтают, а ты оправдывайся. Ты же боишься злой молвы.

Из дома я выскочила, как из тюремной камеры, за полчаса провоняв гнилью и крысиным пометом. Парашка, заметив, как я принюхиваюсь к рукаву, скривилась, а потом замахала руками.

— Иди, иди, барыня, иди скорей! — заторопила она, хотя ваньки не было видно. — Достала, что приказывала, вон под дерюжкой. Да дома глянешь, скаженная! Ванька-то где? Садись, пойду кликать этого оглашенного!

Глядя, как Парашка семенит и переваливается, зычно покрикивая на всех, я не выдержала. Слишком долго она возилась, неужели под шумок вскрыла парочку сейфов?

Я поддела дерюжку и нащупала ткань. Все, что Парашка украла, она заботливо завернула в тряпку — старую рваную наволочку. Я повернулась к дому спиной и раскрутила тряпку, несмотря на запрет — указывать она мне еще будет, — быстро перелистала трофеи. Многовато Парашка набрала, как по мне, или это я была невнимательна, или ограничилась одним ящиком, а надо было все вытряхнуть и посмотреть, что там хранится.

Среди кучи разных бумаг попадались и те, надушенные, к «соколику», но их было мало. Безграмотная Парашка забрала все, что нашла, и когда она появилась вместе с ванькой и мы тронулись, я прошипела ей на ухо:

— Я тебя просила взять только то, что духами пахнет, баба дурная! Теперь она хватится писем!

— А я тебе что говорила? — весело окрысилась Парашка в ответ. — До дому потерпеть! А и хватится, на тебя не покажет, ты с ней была, меня она не видала, а пахнет, да все там пахнет. Я с кладовой-то пошла и бумажки всякие насобирала, сунула заместо этих в ящики. Что лежало, когда лежало, куда пропало, пусть сама думает…

Поразительная старуха. Трикстер.

Дети пришли с прогулки, и Парашка помчалась их кормить, а мне уже нужно было собираться, но я закрылась в спальне и вывалила письма на стол. Дрожащими руками, торопливо, задыхаясь от волнения — но еще и от жары, я рассортировывала их по кучкам.

Старые счета. Они были перевязаны, даже след от бечевки остался, и, как легко догадаться, Парашка этой же бечевкой перевязала письма из кладовки. Счета на дом — тот, в котором я жила с мужем, на мебель, на дрова и прочие бытовые расходы. Может, это я привезла с собой, а Лариса припрятала, полагая, что еще могут поступить претензии.

Долго после этого Лариса не прожила.

Письма от родителей Мазуровых, выцветшие почти полностью, и я уже довольно разбиралась в тонкостях, чтобы с уверенностью сказать — жили Мазуровы очень бедно, ну или экономили, или жлобились, потому что бледные чернила — дешевые. Даты десятилетней давности, но я просматривала — ничего важного, паршивый урожай, вороны ягоды поклевали да коршуны потаскали цыплят, цены на дрова такие, что не перезимовать.