Вдова на выданье

Парашка кашеварила, на всю квартиру пахло курицей — а куры здесь ароматны! — и сначала, как водится, был обед, потом детей повели мыться, а потом Женечка сразу уснул, утащив в постельку свои ценности. Наташенька какое-то время вертелась, и я баюкала ее, но потом и она заснула.

Каждый вечер я посвящала тому, чтобы узнать о себе больше. И раз за разом, по шажочку, впотьмах, я открывала для себя милую Липочку. Да, это была я — любимая дочка двух обедневших дворян, и матушка моя была графской дочерью, правда, такой же нищей. Дед до отмены крепости жил неплохо, а после остался без крестьян, что неудивительно, и перестал сводить концы с концами, а мой отец пожинал плоды его скверной кадровой политики, хотя что-что, а лупить слуг у него выходило ничуть не хуже.

Лев и Мария Куприяновы не шиковали, но желанную дочь баловали и, возможно, где-то допустили огромное упущение. Липочка, в детстве счастливо носившаяся по деревне за цыплятами и поросятами, подросла, освоила грамоту, впитала в себя сентиментальные романы, и крыша у нее легла наперекосяк. Отец и мать, с тяжелым сердцем принявшие решение выдать дочь замуж за купца, может, и согласились бы в итоге с Прасковьей, что не самый разумный этот брак, но — встала в позу сама Олимпиада. Выйти замуж в самые восемнадцать лет, когда другие провинциальные барышни еще присматривали себе мужей среди поеденных молью провинциальных же кавалеров, да не много ни мало выйти замуж за столичного купца, девице Липочке казалось невероятно романтичным.

Липочка топнула ножкой и заявила «хочу», к тому же Матвей Мазуров был лицом пригож и статью удал.

В какое дерьмо она вляпалась, Липочка поняла позже и далеко не в первый год брака. Прасковья, как я ни пыталась ее растолкать, о страсти своей подопечной к купцу Ермолину не сказала ничего, и то ли Липа молчала, то ли Парашка решила, что если мне каким-то ударом выбили эту дурь из головы, то и хвала Всемогущей и нечего лихо лишний раз поминать. Липа не отличалась ни кокетством, ни тягой к флирту, почти сразу же после свадьбы забеременела и в обществе не бывала, мужа по-своему любила и пыталась ревновать, за что, конечно, получала затрещины. Но — и мне принять это было сложно — в браке с мужем она была счастлива, каждое его подношение рассматривая как доказательство великой любви.

Матвей иначе выражать чувства не умел, кроме как подарить жене что-нибудь ценное. Баловал он ее даже чаще, чем бил, благо жили Мазуровы в материальном плане неплохо до тех пор, пока — но эту печальную сагу я уже знала.

Я начерно чертила план детской площадки. Парашка шила, по обыкновению, утыкаясь носом в работу, но и я почти нюхала свой чертеж.