Вдова его величества

Твари, некогда изгнанные в Бездну, ибо мир оказался все ж не так и велик, чтобы вместить всех, спешили вернуться.

И пело сердце.

Дрожали клинки, предчувствуя славную битву. А стоило пальцам согнуться, и Кайден ощутил шероховатую поверхность рога. Поднял его, наслаждаясь тяжестью, и в полумраке кровавыми каплями блеснули рубины, что усыпали его.

Кайден поднес рог к губам. Вдохнул. И выдохнул.

И рожденный рогом, что некогда принадлежал Небесному туру, звук пронесся по-над холмами. Он заставил дом содрогнуться от подвалов до крыши. А следом содрогнулась и земля.

– Думаешь, кто-то придет? – Змей присел рядом с телом женщины, которая вновь была женщиной. Она дышала, а изо рта текла кровь.

Кайден вновь поднял рог.

Придут. Или…

Там, на той стороне мира, в Благословенных холмах, всегда спокойно. Там кипит котел Дагды, из которого на столах появляются яства, и пусть пресны они, как и полагается теням, но привычны, как привычны пир, и пляска, и бой, который никогда не бывает боем.

Змей поднял ту, что приняла его в семью, на руки.

Он уложил ее на столе и приник к губам противоестественным поцелуем. Запах змеиного яда был сладок, что мед вересковый. И женщина затихла, лицо ее сделалось бело и спокойно, кровь же Змей вытер.

– Дуй же, дитя королей.

– Дуй, – та, в глазах которой горел огонь, некогда украденный из горна Гоибниу, отряхнулась. – И зови. И быть может, кто-то действительно откликнется на твой зов. Иначе нам придется туго.

– Помощь обещали утром, но… – Змей дернул шеей, – теперь я не уверен, что она придет.

А если и придет, то до утра дотянуть надо.

Кайден взглянул на свою женщину, что тихо сидела возле камина. Она обхватила себя руками. И выглядела столь хрупкой, что сердце сжималось от боли. Ее сила, которая должна была стать частью обещанного дара, едва-едва теплилась, но в глазах все еще жило солнце. И Кайден, как никогда прежде, понимал отца, не способного расстаться с таким вот солнцем.

И не понимал.

Окна зазвенели. Древняя защита дома ожила, вспыхнула, принимая стрелы.

А Кайден взялся за рог обеими руками. Он поднял его, ставший вдруг неимоверно тяжелым, и показалось, что за спиной его встали те, кому случалось взывать о помощи. Он сделал вдох. И выдох.

И рог запел. Он потянул не только воздух, но и силу. Пускай.

Он пел о мире. И о войне. О том, что вновь наступил час, когда живые должны заплатить кровью за ошибки мертвых. О смелости. И слабости. О нитях, что вот-вот оборвутся, и иных…

И Кайден знал, что будет услышан.

Что остановит безумную пляску дочь Айора. И отпустит очередного любовника до того, как высосет из него все силы. Что заплетет она волосы в боевые косы и, набросив на плечи плащ из шкуры драугра, выйдет на тропу. А за ней и Айор, в сердце которого впервые за долгие годы вспыхнет огонь предвкушения.