Ватага. Атаман

Что читал слуга лежащему на кошме у очага Василию, ноги которого отказывались подчиняться князю, неизвестно. Витовт же, разворачивая свитки один за другим, просматривая и бросая в огонь, громко высказывался:

– Проклятье! Орша, Могилев, Слуцк! Он раздает земли и приводит города к присяге! Если так пойдет дальше, мне некуда будет вернуться. Литву придется отвоевывать назад, словно чужую землю. Король требует моего возвращения. Страна пуста, Ягайло не смог созвать для отпора больше двух тысяч шляхтичей. Православные бояре и холопы отказываются воевать против единоверцев. Чертов митрополит имел наглость предать меня анафеме, и разбойник обещает вернуть свободу веры.

Хан Джелал-ад-Дин молчал. Что он мог ответить? Только пообещать помощь татарской орды в войне против ушкуйников. Но помощь он сулил уже не раз, и от нового повторения клятва тверже не станет. Главное, чтобы литовский князь не дрогнул, не повернул назад.

Однако Витовт не колебался. Ведь впереди, всего в месяце пути, его ждал ярлык на всю оставшуюся Русь, на все славянские земли, что еще не успели попасть в его руки, и бесчисленные татарские тысячи, которые вольются в полки его армии. Повернуть сейчас – значит потерять всё. Завоеванных разбойником городов отступление не вернет, но лишит князя и ярлыка, и подмоги. Поход окажется не просто бессмысленным, он станет причиной страшнейшего поражения в его жизни. Единственный путь к победе для князя Витовта лежал через Сарай.

Армию князя Егора Заозерского распутица застала на пять дней позднее, и тоже неожиданными дождями. Потепление пришло в северную Литву в конце апреля, но снег сходил медленно, и утоптанный, промороженный зимник продолжал держаться. До Западного Буга оставалось всего двадцать верст пути, когда подкравшиеся с юга моросящие дожди стали быстро размывать дороги, которые прямо на глазах превращались в то, чем в сущности и являлись на самом деле: в болота, луга и ручьи. И если через грязь сани и телеги общими усилиями протащить еще удавалось, то топи пришлось мостить, настилая из веток и стволов толстые, колышущиеся под возками гати.

Только третьего мая новгородцы наконец-то вышли к Берестье и устало расползлись по брошенным горожанами слободам.

Обстреливать город и требовать его сдачи Егор не стал. Рука не поднялась. Ведь через пятьсот лет именно это селение станет той самой знаменитой Брестской крепостью, что встанет насмерть перед очередной волной онемечивания и латинизации. Ну, как может у русского человека на такое место рука подняться? Поэтому пятнадцатитысячная армия просто отдыхала и ждала, на всякий случай выставив сторожевые полки напротив запертых ворот.

Берестья, похоже, сочла действия знаменитого атамана какой-то хитростью и не выдержала ожидания.