Варшавские тайны

[62] А сидит в обносках и затыкает окно бебехой.

— Ваш отец имеет семьсот тысяч капитала, а вы пошли служить в сыскную полицию? — поразился Алексей.

— Знакомства в полиции будут полезны, когда я заведу свое дело… Но вот знакомьтесь, ваше высокоблагородие, — то мой папаша.

Гершель Сахер оказался совсем не похож на сына. Пожилой и очень болезненный на вид, в домашнем халате, с грязными пейсами, он был колоритен и при этом карикатурен. Но умный встревоженный взгляд… Старик смотрел на гостя внимательно, одновременно и с надеждой, и с недоверием.

— Благодарю вас, ваше высокое благородие, что не пожалели драгоценное время посетить старого еврея, — начал он трескучим голосом.

Коллежский асессор вежливо поклонился и ответил:

— Ваш сын на хорошем счету, и поэтому я никак не мог отказать.

— Мой сын… — Старик на секунду прикрыл бесцветные глаза. — Речь именно о нем. Он привык полагаться на мой совет. А сейчас я впервые не знаю, что сказать ему. Возможно, это пустяк. Возможно, нет, и для правительства это очень нужно знать. И еще возможно, что он подвергнет себя опасности. Если сообщит вам то, что нечаянно узнал.

Агент, только что стыдивший отца, сидел теперь молча. На лице его была сыновья почтительность.

— Если Шмуль выяснил что-то, касающееся службы, ему лучше сообщить начальнику отделения, — осторожно сказал Лыков.

Сахер-старший вздохнул, потом спросил:

— Скажите, пожалуйста, кто сейчас начальник в выделе следячи?

— Надворный советник Гриневецкий.

— Да, так написано и в календаре. Но если он захочет, то сможет уволить вас от службы?

— Нет. Я подчиняюсь Петербургу, а здесь на временных основаниях.

— А вы, если захотите, сможете отставить пана Гриневецкого?

— Если сочту, что это необходимо, то да, смогу.

Отец покосился на сына и сказал:

— Хорошо, что ты привел его.

Тот лишь склонил голову.

— Пан Лыков! — торжественно начал Сахер-старший. — У меня только один сын. У вас есть дети?

— Да, двое.

— Тогда, наверное, вы меня поймете. Ведь и двоих любишь как одного… Шмуль столкнулся с необъяснимым. Повторю: возможно, это пустяк. И вы посмеетесь над двумя глупыми евреями, молодым и старым, что отняли ваше время. Мы сами не можем понять. И боимся сказать вам.

Лыков начал терять терпение:

— Если вы будете ходить вокруг да около, я не смогу ответить на ваш вопрос.

— Понимаю. Но боюсь. За него, за моего сына. Он для меня, пшепрашэм, дороже любого правительства. В отделении все решают поляки, а Шмуль еврей. Им не будет его жалко в случае чего… Пообещайте, что сохраните наш разговор в тайне. Ото всех. И от пана Гриневецкого, и от вашего русского помощника.

— Обещаю.

— А еще что не подвергнете моего сына опасности.

— Сам род его службы предполагает иногда опасность.

— Знаю и ежедневно прошу за него у нашего бога.