Дело Варнавинского маньяка

Тут пришел уже знакомый Алексею одноногий сторож земской управы и стал выбривать ему пятно на темени, где была сильная гематома. Захарьин пояснил, что сторож — фамилия его была Лебедев — единственный в городе парикмахер; он стрижет и бреет весь Варнавин. Коллежскому асессору пришлось смириться с процедурой. Когда она закончилась, инвалид на деревяшке получил двугривенный и удалился довольный. А уездный врач смазал гематому, залепил ее пластырем и велел не делать резких движений.

До вечера, конечно, Лыков валяться не стал, хотя прибежавшая, вся зареванная, Варенька очень просила его «понаблюдаться». В четвертом часу он уже сидел в кабинете исправника и водил карандашом по бумаге. Бекорюков и Готовцев внимательно его слушали.

— Вот тут выселок; он вторгается прямо в урочище Шебалиха. Место глухое. Хозяйство окружено забором высотой в сажень. В заборе двое ворот: явные и тайные, выводящие на лесную тропу. Через них бандиты и проникают.

— Может, ударим завтра утром? — предложил воинский начальник.

— Воскресенье. Скорее всего, они будут на разбое и появятся только в ночь на понедельник. Вчера бричек во дворе не было.

— Значит, утром в понедельник нападаем?"

"— Да. Полагаю, Помпей Ильич, что часика в три-четыре самое то. Спать будут.

— Итак, — констатировал исправник, — полтора дня на сборы. Когда и где встречаемся? Верхами до Бочкарихи часа два.

— Три, — возразил Лыков. — Дорога плохая. И лучше прибыть чуть раньше, нежели чуть позже.

— Согласен. Собираемся в час ночи на понедельник на мосту через Красницу. С оружием. Держим все в тайне. Дал бы Бог, дал бы Бог… Если разгромим Челдона, хоть будет чем оправдаться перед губернатором. Иначе мне не служить!

— Жду вас у себя в воскресенье к четырем часам для утверждения плана, — завершил беседу Алексей. — А я, пожалуй, пойду прилягу…

15. Тем временем…

Форосков толкнул замызганную дверь и вошел в кабак. В нос ему шибануло крепким амбре, одинаковым для всех заведений низкого пошиба. Преобладали два запаха — табака и кислой капусты. Тонкое обоняние могло различить еще и другие ароматы: заплеванного пола, дешевой водки и немытого тела…

Скривившись, Петр облокотился о стойку и осмотрелся. По большой комнате были расставлены столы и лавки грубой работы. Освещение предоставляли четыре масляные лампы, еле различимые в клубах дыма. У задней стены завсегдатаи выстроили своего рода табль-дот, соединив в линию три стола. Во главе сидел молодой кудрявый парень с очень красивым лицом и живыми глазами. Несмотря на привлекательность, лицо это носило, как пишут сочинители, печать порока. Проще говоря, это была помятая физиономия смолоду развращенного человека. Безусловно, парень и был тем Ваней Модным, о котором говорил Лыков.