Лабиринт Ванзарова

Прогулявшись подобным образом, Леонид Алексеевич арестовал дюжину проходимцев. Невинных среди них нет. Хватит, чтобы заполнить общую камеру 3-го Казанского.

Утолив жажду охоты, Шереметьевский повернул к выходу и тут заметил у основания арки человека, одетого в старенький тулуп, в бараньей шапке, вывернутой мехом наружу, и в валенках по колено. Неизвестный уселся прямо в снегу и, кажется, не обращал внимания на происходящее. Шереметьевский возвышался над ним.

– Кто такой? – спросил строго.

Человек поднял лицо, не ответил и беззаботно улыбнулся. Глаза его смотрели в неведомую даль.

– Паспорт имеется?

Вопрос остался без ответа.

«Наверняка беглый, притворяется сумасшедшим», – подумал Леонид Алексеевич, смутно вспоминая, что где-то видел это лицо. Только не мог припомнить, где.

– Взять, – через плечо бросил он городовому, топтавшемуся позади.

Откуда-то вырос пристав Минюхин.

– Господин Шереметьевский, позвольте разъяснить…

– Что вам, пристав?

– Оставьте его, он блаженный, человек Божий, мирный, добрый, мухи не обидит. Его весь рынок любит, он у них вроде счастливого талисмана для торговли.

Леонид Алексеевич склонен был поверить, что перед ним действительно лишившийся ума: наверняка паспорта нет, но и опасности не представляет. Ну, может, на паперти кинут ему монетку-другую. Кому от этого хуже? Народ блаженных привечает, оберегает. Забрать несчастного в такой день – обозлить народ. Никакой чести арест ему не сделает, никакой выгоды тоже. Но согласиться с просьбой пристава невозможно. Нет иного выхода. Хотя на душе противно. Надо будет потом грех отмолить… Где же он мог его видеть?

– Гляжу, пристав, у вас слишком тесные отношения с рынком, – зло ответил он, поправляя сбившийся шарф. – Не о том печетесь.

Такой тон армейский подполковник спустить не мог. Минюхин выпрямил спину и сжал эфес шашки."

"– Прошу разъяснить, господин коллежский советник, что означает ваше заявление, – сказал он сдержанно, но громко. Так, чтобы все слышали.

Вот теперь пора было показать, кто тут главный.

– Означает одно, подполковник, – последовал не менее громкий ответ. – Вам отдан ясный и четкий приказ. Извольте исполнять. Возражения имеются? Вам все ясно?

Минюхин скрипнул зубами, но честь отдал. Как полагается.

– Так точно.

– Очень хорошо, Михаил Васильевич, ведите задержанного в участок.

Смакуя вкус маленькой, но заслуженной победы, Шереметьевский вышел на улицу, где толпились его чиновники. Они наблюдали, как начальник разделался с приставом. И снова готовы были служить со всем старанием. «Народ наш понимает только кнут. Ничего другого не понимает, к сожалению», – с печалью подумал Шереметьевский. Глубоко-глубоко в душе, там, где никто не найдет, он был либерал.