Вампирский роман Клары Остерман

Мы – чужаки, вторгшиеся в чужой дом, – сидели в пустой усадьбе, где столь жестоко убили моих коллег, а за стенами то и дело скрежетали мыши. В камине горел огонь (граф Ферзен, насколько известно, большой поклонник лойтурской моды, да и сам по происхождению выходец из древнего лойтурского рода, поэтому Курганово его полно портретов аристократов, старинных украшений и книг. Вот и в гостиной камин вместо печки). За окном в эту ночь выли волки, а им подпевала метель. Надеюсь, Смирнов успел добраться до какой-нибудь деревни, прежде чем попасть в самое ненастье.

Так вот. Всё в усадьбе способствовало нагнетанию мрачного настроения. Профессор сидел спиной к камину, и лицо его было тяжело разглядеть в свете нескольких свечей, поэтому даже добродушный Афанасьев со своими соломенными усами вдруг приобрёл вид подозрительный и даже немного пугающий.

Теперь, не скрываясь, мы смогли честно и прямо обсудить всё, что случилось в Курганово: исчезновение Михаила Белорецкого, множественные смерти крепостных, пожар в лаборатории и, конечно, же гибель всех моих коллег.

Афанасьев, впрочем, знал немногим больше меня.

– Я, как и вы, Демид Иванович, узнал обо всём из письма Клары. Она прислала дневник Михаила мне, его учителю, и я, прочитав его, немедленно приехал сюда, в Курганово, надеясь найти своего студента.

– У вас были хоть какие-то зацепки?

Афанасьев помотал головой, но вдруг как-то засомневался, открыл рот несколько раз, не решаясь сказать:

– Вы верите в чудовищ, господин Давыдов?

Вопрос его, надо признать, заставил меня усмехнуться.

– Вы про небылицы, которые записывал Белорецкий? Он же фольклорист, это его работа."

"– Это и моя работа, Демид Иванович, – очень серьёзно произнёс профессор. – Именно я научный руководитель Белорецкого. Мы с Михаилом знакомы со дня, когда он поступил в Университет, я сам принимал у него вступительные экзамены. Михаил – чудесный юноша, но очень ранимый и чувствительный. Он и вправду всегда воспринимал мир очень… тонко. И всё же… это была не первая его фольклорная практика.

– Что вы имеете в виду?

– Михаил уже не раз ездил по деревням, собирал сказки и былички, записывал их. Мы обсуждали его экспедиции, он охотно делился всеми подробностями. И да, он обладает очень богатым воображением, но точно не душевнобольной и умеет отличать выдумку от реальности.

– Вы же читали его дневник? – уже с некоторым сомнением, которое из-за усталости не получилось скрыть, уточнил я.

– Конечно.

– А в его дневнике сплошные волки-оборотни, ведьмы, вештицы, опыты над людьми…

– Именно, – подтвердил совершенно невозмутимо Афанасьев, и я ощутил толику разочарования.

– Послушайте, Фёдор Николаевич, вы же учёный…

Настолько, насколько фольклористику можно назвать наукой, конечно.