Вальс под дождём

— Ура!!! — покатилось по толпе на улице.

Я вытянула руки, свесилась с подоконника и зааплодировала:

— Ура!

На мои рукоплескания откликнулись соседи с нижнего этажа. Потом аплодисменты выплеснулись в окна соседних домов, и скоро вся улица исступлённо била в ладоши, не щадя себя:

— Ура Орлу!

— Ура Белгороду!

Кто-то около репродуктора растянул мехи гармони, и нестройным хором в небо взлетел мотив «Катюши», со словами, которые тогда повторяли все:

Пусть фриц помнит русскую «катюшу»,Пусть услышит, как она поёт,Из врагов вытряхивает души,А своим отвагу придаёт!Окрыляющая радость, выпорхнув из репродуктора, в вихре танца кружила по улицам Москвы, и из глаз людей исчезала тяжёлая безнадёжность. И каждый вспомнил о своём фронтовике, живом или мёртвом, потому что именно они выстояли и победили.

— Теперь погоним гадов до самого Берлина! — сказала мама. — Я чувствую это вот здесь. — Она прижала руку к сердцу. — Как же долго мы ждали! — Она посмотрела в сторону папиной фотографии и смахнула со щёк слёзы. — Ты слышал, Коля, сегодня был первый салют. Он и в твою честь.

Следующий салют был дан через восемнадцать дней, двадцать третьего августа, в честь взятия Харькова.

А потом салюты стали звучать почти ежедневно, иногда по нескольку салютов сразу, и все понимали, что каждый салют — это шаг на Берлин!

* * *Никита Гусев подошёл ко мне рано утром перед сменой, когда рабочие только вставали за свои станки.

— Евграфова, надо поговорить. Буду ждать тебя через час у литейки.

Литейкой мы называли закуток у стены литейного цеха, куда в минуты перерыва наши рабочие выбегали покурить или переброситься парой слов в относительной тишине, свободной от гула моторов.

Странно, что Гусев сразу не назначил дату собрания. Но после вчерашнего салюта меня уже не страшило наказание, потому что в мире есть вещи более значимые, чем членство в комсомольской организации. Главное — всегда стоять на стороне правды и добра.

Я вставила отливку в патрон, включила станок, склонилась над резцом, и на какое-то время мысли сосредоточились на работе. Двадцать секунд — и снаряд отцентрован. Мои руки летали над станком: быстрее, ещё быстрее. Только бы выдержал резец. Стружка завитой лентой сползала под ноги, переламываясь на сгибах. Боеприпасы — хлеб войны, и я должна напечь его как можно больше."

"Я представляла, как пехота смотрит из окопа на надвигающиеся танки противника и молится, чтоб наши ударили по фашистам хотя бы одним снарядом. А орудия молчат, потому что не хватает последнего, самого нужного в этот миг снаряда.

Я не заметила, как пролетел час, и спохватилась, когда минутная стрелка цеховых часов прихватила несколько лишних делений.

Гусев ждал меня, прислонившись плечом к стене, и курил самокрутку.