Вальс под дождём

 — Он пытливо посмотрел мне в глаза: — А ты?

— Тоже нет. Нам, девушкам, в пайке табак не положен. Зато сахару давали больше. А несколько раз меня угощали трофейным шоколадом, но было противно его есть, хотя я сладкоежка.

— Я учту на будущее, — негромко сказал Матвей.

Я поддела:

— Про что учтёшь? Про трофейный шоколад или про сладкоежку?

— И про то, и про другое."

"Он снова упомянул будущее, которого на войне может и не быть. Вернее, будущее есть у всех, но никто не знает, как долго оно продлится. Сейчас минуты нашего общего настоящего и будущего прощания отсчитывал будильник. Матвей сказал, что его отпустили до семнадцати ноль-ноль. Я то и дело отвлекалась на циферблат, мысленно заклиная стрелки двигаться медленнее, но они бежали и бежали по кругу, пока Матвей не положил свою руку на мою:

— Уля, мне пора.

— Пора? Уже? — Мой голос упал до шёпота, но мне было безразлично, заметит он мою растерянность или нет.

Матвей сделал шаг к двери, но внезапно повернулся ко мне и положил руки на плечи.

— Теперь, после Сталинграда, всё будет иначе. Мы обязательно дойдём до Берлина!

Его слова падали, как слёзы, обжигая мне грудь. Сердце колотилось как бешеное, и стало трудно дышать.

Я знала, что не должна давать волю чувствам, потому что все, с кем я дружила на фронте, погибали. А я не хочу, чтобы Матвей погиб. Я готова сама погибнуть вместо него, только бы он жил!

— Уля, можно я буду тебе писать?

Закусив губу, я угрюмо помотала головой и произнесла невообразимое:

— Нет, не надо. Я не хочу, чтоб тебя убили.

Кажется, он меня понял, потому что легко прикоснулся пальцами к моей щеке, улыбнулся и вышел.

Я слышала его торопливые шаги вниз по лестнице. Хлопок входной двери прозвучал, как одиночный выстрел, оборвавший чью-то короткую жизнь. Я прислонилась спиной к стене и заплакала.

* * *На месте заводоуправления лежала груда обломков, припорошённых слоем снега, тёмного от дыма заводской трубы. Ветер трепал кусочек занавески, зажатой между балками. Ржавыми копьями торчали вверх погнутые прутья железной арматуры. Прямое попадание бомбы приплюснуло кирпичный остов здания, как картонную обувную коробку.

Мне стало страшно от мысли, что мама могла остаться здесь под обломками навсегда. Я взяла её под руку и на миг прижалась подбородком к плечу:

— Мамочка, какой ужас!

Мама пожала плечами:

— Уверена, что на фронте страшнее.

Трудно сказать, страшнее на фронте или нет, потому что там готов к взрывам, бомбёжкам, даже к рукопашной. Но в тылу, посреди мирного города, бомбы и обстрелы — немыслимая жестокость и подлость. Наверное, самое тяжёлое — быть в оккупации или в плену, когда некуда спрятаться и твоей жизнью распоряжаются фашисты и полицаи. Я подумала о Матвее.