Вальс под дождём

А ещё я думала о маме Аслана, об отце и сёстрах с братьями, которые не подозревают, что в это самое время Асланова жизнь висит на волоске и может оборваться в любую секунду.

Кругом не слышалось ни шуток, ни разговоров, ни смеха — только хруст дёрна и шорох комьев земли. Казалось, что это ещё одни похороны тех, кого похоронная команда соберёт с поля боя, опустит в ров и над холмиком воткнёт фанерную табличку с надписью о братской могиле. Все знали, что табличка простоит недолго — месяц, может, два, а потом дожди и ветры сделают своё дело, и на следующее лето над телами павших взойдёт трава, а может быть, место зарастёт малинником, и местные ребятишки станут бегать туда по ягоды.

Ленка копала рядом со мной и, когда горсть земли прикрыла пуговицы последней шинели, вдруг крепко взяла меня за локоть и отрывисто предложила:

— Пойдём поговорим.

* * *Меня не интересовало, что скажет Ленка, потому что в груди у меня была огромная чёрная промоина с куском льда вместо сердца. Я пыталась избавиться от неё, уговаривала себя потерпеть, но ледяная глыба давила с невиданной силой и перекрывала дыхание.

Слишком много смертей накопилось вокруг меня, и с каждым военным днём они множились и множились. Теперь вот Аслан… Когда я уходила из медсанбата, добрая сестричка шепнула мне, что врач назначил Аслану укол морфия от боли. Он уснёт и никогда больше не проснётся, потому что его ранение несовместимо с жизнью. Прощаясь, я погладила ладонями щёки Аслана и поцеловала его в холодный влажный лоб. Больше я ничего не могла для него сделать.

Ленка сняла с головы косынку, сунула её в карман и кивнула в сторону скамейки под двумя высокими берёзами.

— Пойдём посидим.

Время подходило к обеду. Мимо нас пробежали Оксана с Дуняшей. Дуня оглянулась:

— Девчата, вы идёте?

Даже если бы я очень проголодалась, то и тогда не смогла бы проглотить ни кусочка, и Ленка ответила за нас двоих:

— Идите без нас. Прихватите нам по куску хлеба, и хватит. Мы после в казарме перекусим.

Прежде Ленка никогда не говорила так многословно. Я недоверчиво посмотрела на неё, и она не отвела от меня взгляда, а встретила его с доброжелательным спокойствием. Я совсем не понимала причины такого откровения.

Она сложила руки на коленях и выпрямилась.

— В семье нас было семеро, я младшая, как говорят в деревнях, поскрёбыш. От меня все отмахивались, чтобы я не мешала, не плакала, не лезла с вопросами. И я привыкла. Смешно, но я всегда ощущала себя собакой: нескладной, никому не нужной дворнягой, из тех, кого никогда не приведут домой, в лучшем случае ей кинут корку хлеба. И когда меня взяли в разведшколу, я была на седьмом небе от счастья.

— В разведшколу? Тебя? — Я задохнулась от удивления, и, наверное, моя реплика могла показаться Ленке обидной.