Вальс под дождём

Одна из них бросила на меня испытующий взгляд и быстро отвернулась. Прибавив шаг, я припустила по улице в поисках церкви с отцом Макарием, которому я должна передать заказ на молебен.

Спрашивать, как пройти, нельзя. Майор крепко-накрепко предупредил, чтобы искала церковь сама, не привлекая к себе внимания. В случае надобности отец Макарий подскажет насчёт ночлега. Ближе к центру посёлка стали встречаться прохожие с одинаково замкнутыми серыми лицами. Около крепкой избы, на которой осталась надпись «Почта», стояли два грузовика с крытыми кузовами, куда запрыгивали немецкие солдаты. За погрузкой, широко расставив ноги, наблюдал офицер в высоких хромовых сапогах. Рядом с ним топтался высокий молодой человек в явно чужом пиджаке, спадавшем с плеч.

Заметив меня, офицер взмахнул рукой, и молодой человек услужливо перевёл его жест на слова:

— Подойди сюда.

Я приблизилась. Офицер спросил, что у меня в корзинке. Я поняла его вопрос, но сделала вид, что совсем не знаю немецкого, и дождалась, пока переводчик не сказал тонким голосом:

— Что ты несёшь в корзине?

— Лапти.

— Что есть лапти? — Офицер с любопытством поднял брови.

Я протянула ему корзину, но его взгляд остановился на моих распухших пальцах с корявыми наростами вместо ногтей.

— Что у тебя с руками? — перевёл переводчик.

— Это у меня золотуха, господин офицер. Мамка лечила, лечила, и крапивой поила, и в отвар ромашки мне руки совала, и даже навозом мазала — ничего не помогает.

Я как сумасшедшая тараторила первое, что приходило в голову, и с каждым словом переводчика лицо офицера искривлялось в брезгливой гримасе. Он дёрнул головой, глядя на меня с отвращением, как на мокрицу, случайно попавшую на накрахмаленную скатерть званого ужина.

— Уходи, быстро, — зашипел переводчик. — Вон отсюда."

"Два раза ему повторять не пришлось. Я подумала, что прогулка по минному полю оказалась куда более приятной, чем по оккупированному посёлку. В первом попавшемся проулке я с облегчением увидела маленькую луковку церкви с залатанной кровлей, над которой возвышался крест. Штукатурка на стенах облупилась, наверное, ещё до моего рождения, кое-где зияя пятнами выцветшей краски песочного цвета. Высокое арочное окно отражало на стекле кусок неба с клочьями розоватых облаков. Вместо колокола на двух столбах висел кусок рельса, а рядом в траве валялась кувалда.

Я остановилась и совершенно искренне перекрестилась, ничуть не тяготясь тем, что я комсомолка:

— Ну, слава Богу!

Ещё немного — и задание будет выполнено.

— Закрыта церква, — прошелестел позади меня шамкающий старушечий голос. — Уж дён десять, как закрыта.

Появившаяся словно ниоткуда старуха двумя руками опиралась на клюку, такую же корявую, как и сама старуха, с лицом, похожим на кусок старого дерева.