Сокровища Валькирии. Книги 1-7

Одна пробила правую лопатку, вторая угодила в левую ягодицу, и раны уже зарубцевались, разве что на поражённых местах пятнами не росла шерсть.

Единственное, что у него осталось от человека — страсть к драгоценностям. Он был кладоискателем, охотником за тем самым обозом, и, видимо, на этой почве сошёл с ума. После того, как я вывернул его карманы, существо вопило и ревело часа полтора. Монеты возвращать я не собирался, в конце концов, за воровство надо платить, однако от визгливого крика уже звенело в ушах и пришлось бросить ему одну монету. Он мгновенно заткнулся, перевернулся на живот, схватил пастью золото и спрятал за щёку и больше не издал ни звука. Потом я пробовал разговорить этого немтыря, спрашивал, где он живёт, что ест зимой, откуда взял золотые десятки (явно из колчаковского обоза!). Но существо сидело, уставившись в одну точку и не откликалось.

Что делать с пленником, я не знал. Оставить на хребте связанным — чего доброго подохнет, да и единственную верёвку жалко резать. Отпустить, а вдруг увяжется, начнёт ходить по пятам, воровать и пакостить. Конечно, хорошо бы отвести на станцию Косью, ночью привязать где-нибудь в посёлке, чтоб утром люди нашли и отправили в психушку — но сколько сил и времени уйдёт!

И куда теперь с ним?

Уже далеко за полночь развёл костёр, отмыл котелок и поставил воду на чай — к счастью, заварку и сухари человекоподобный не съел, но кусок сахару смолотил вместе с рыбой. Видимо, он давно не видел огня, но знал его, вытаращил глаза, мотнул головой и радостно замычал, брякая монетой по зубам.

— Придвигайся! — я показал на костёр. — Грейся.

Он не понял, заворожено уставился в огонь, затем, поджимая связанные ноги, всё-таки придвинулся, и на волосатом лице появилась дикая, хищная улыбка — спину ознобило. Если бы не страсть к золоту, и в самом деле сошёл бы за снежного человека…

Пламя настолько притягивало его, что он не оторвал взгляда, когда я пил чай и хрустел сухарями, — а это уже серьёзно! Сваленные в костёр остатки хвороста вспыхнули ярко, показалось, шерсть затрещала от жара, но дикарь не отшатнулся, не закрылся — рот разинул от удовольствия.

Быстро собрав рюкзак и стараясь особенно не отвлекать животину, развязал ему руки, отрезав верёвку от спутанных ног. Он не пошевелился, очарованный видом огня, свободные, но безвольные руки так и остались за спиной. Я уходил в ночные сумерки чуть ли не на цыпочках, чтоб не потревожить его гипнотического состояния и когда оказался на приличном расстоянии, выбрал место, где между скал, почти до самой реки, выдавался относительно пологий «язык», и пошёл вниз.

Уже светало, на востоке разгоралась яркая уральская заря, но костёр на хребте всё ещё горел малиновой точкой.