Случайная вакансия

— Изволь говорить мне «мистер Моллисон», — потребовал Говард, и в его хриплом голосе прозвучало некоторое раздражение.

Стоя внизу, в подвале, Эндрю не был уверен, что начинать нужно прямо сейчас.

— Хорошо… мистер Моллисон."

"Прозвучало как издёвка. Он поспешил загладить вину вежливым вопросом:

— Что в этих больших шкафах?

— Сам посмотри, — досадливо бросил ему Говард. — Для чего ты туда спустился? Чтобы уяснить, куда что складывать и откуда брать.

Прислушиваясь к удалённому стуку тяжёлых дверей, Говард надеялся, что мальчишка не окажется лентяем или бестолочью. У Говарда сегодня обострилась астма: пыльцы было не по сезону много, а вдобавок ещё — дополнительные хлопоты, треволнения и мелкие накладки при открытии кафе. Он так перепотел, что уже собирался звонить Ширли, чтобы та до открытия принесла ему свежую рубашку.

— Фургон едет! — прокричал Говард, заслышав гул в другом конце проезда. — Бегом сюда! Будешь спускать товары в подвал и раскладывать по местам, понял? И занеси-ка мне в кафе пару галлонов молока. Всё понял?

— Да… мистер Моллисон, — раздался снизу голос Эндрю.

Говард медленно пошёл обратно в дом, чтобы взять ингалятор, который он держал в пиджаке, висевшем в подсобке, сразу за прилавком с деликатесами. Подышав целительной струей, он почувствовал себя гораздо лучше. Говард вновь утёр лицо фартуком и присел отдохнуть на скрипучий стул.

После обращения к доктору Джаванде по поводу кожной сыпи Говард не раз задумывался о том, что она сказала насчёт его веса: что, мол, это первопричина всех его проблем со здоровьем.

Ерунда, конечно. Взять хотя бы сына Хаббардов: худой, как жердь, а тоже астматик. Говард никогда, сколько себя помнил, не отличался худобой. На немногочисленных фотографиях с отцом, который ушёл из семьи, когда Говарду было года четыре или пять, он выглядел просто пухлым ребёнком. Но после отцовского дезертирства мать посадила Говарда во главе стола, между собой и бабушкой, и очень обижалась, когда он отказывался от добавки. Постепенно он вырос и стал занимать всё пространство между двумя женщинами, а в двенадцать лет стал так же грузен, как оставивший семью отец. Говард начал отождествлять аппетит с мужественностью. Полнота была одной из его отличительных особенностей. Она была нежно взлелеяна женщинами, которые его любили, и он подумал, что лишить его этой черты вполне в духе Бен-Задиры, этой ворчуньи-мужененавистницы.

Но иногда, в минуты слабости, когда ему становилось трудно дышать или двигаться, Говард пугался. Ширли легко было делать вид, будто он неуязвим, но ему-то помнилось, как долгими ночами после шунтирования, лёжа на больничной койке, он не мог спать, потому что боялся остановки сердца.