В тихом городке у моря

Он выбрался из ванной, доплелся до кровати и снова упал на нее, пытаясь укрыться одеялом. Но согреться не получалось – все так же зуб не попадал на зуб и мелко дрожали руки и ноги.

В голове было пусто, в сердце тоже, будто из него вытащили все, что было там, в его теле. Кое-как он согрелся и почувствовал страшный, непереносимый, до тошноты, волчий голод. Вспомнил, что не ел несколько дней – черствый батон не в счет. Доплелся до холодильника, сжевал подсохший кусок сыра, вспорол банку каких-то сардин, но не наелся и с жадностью, за какую-то минуту, доел старые, слипшиеся в комок пельмени, сваренные три дня назад и уже тогда не полезшие в горло.

Почувствовав, что наелся, Иван снова лег в кровать, надеясь уснуть. Но сон не шел. И вдруг его словно осенило, морок прошел как не было, и равнодушие прошло, и растерянность. Его словно взорвало – ненависть, ненависть! – ненависть к ее матери, сломавшей их жизни, к ее бессловесному отцу, к ее злобной бабке и к ней самой, к Кате! Как она могла? Как она могла пойти на это? Ведь, в конце концов, она же не кукла, не марионетка, которой можно руководить! Не грудной бесправный ребенок. Она взрослый, совершеннолетний человек, ей уже восемнадцать! Как она не позвонила ему, не потребовала ее забрать? Как не сбежала, в конце концов? Как согласилась на это? Как смогла предать его и их любовь? Как смогла убить их ребенка? Его трясло как в лихорадке, как при температуре за сорок. Никакой жалости к Кате не было – только злость, ненависть. Предательница, дрянь, гадина – как он ошибся в ней!"

"Иван вскочил с постели – дальше лежать было невозможно – и быстрым шагом заходил по квартире, пытаясь хоть как-то успокоиться, взять себя в руки. Сорвал с вешалки куртку, сунул ноги в ботинки – они были влажными – и бросился вниз по лестнице.

Как всегда, в винном стояла огромная очередь – алкашня нервничала, что кончается дешевая «беленькая». Ему было по барабану – беленькая, черненькая, красненькая. Лишь бы выпить, забыться. Хоть на полдня, на пару часов. Руки тряслись от нетерпения, как у алкашей, стоявших с ним в очереди, подумал он.

«Беленькая» и вправду закончилась, и он равнодушно взял бутылку дешевого молдавского коньяка и бутылку сухого грузинского. Мужичье посмотрело на него с уважением – напитки дорогие, почти элитные.

К утру не было ни конька, ни вина. И злости не было – одна тоска. Тоска по Кате и по всей их неудавшейся жизни, разбитой, порушенной чужой злой волей. Склеить, конечно, можно, но то, что сделали ее собственные родители, самые близкие люди, навсегда останется с ними.

Три дня кошмара. Он слонялся по квартире, смотрел на телефон, проваливался иногда в сон, как в черную яму, просыпался, выбегал за спиртным, хватал что было: вино, водку – без разницы. Пил и засыпал.