В ритме сердца

Насквозь. Так, что вся грудная клетка начинает агонизировать, наполняя меня удушающим пламенем.

Господи, да что со мной такое? Что за безумное помешательство? Я же таким никогда не был! Я никогда не мучил женщин своей силой, а только доставлял им удовольствие. Зачем же с ней я это делаю? Она же этого не заслуживает! Она ведь даже не знает, что со мной творит.

Она просто дрожащая, упёртая девочка с самым дурным характером из всех, что я встречал. Такая маленькая, хрупкая, но настолько волевая и сильная, что, даже пылая в нечеловеческих мучениях страсти, ей удалось не только сбросить с моих глаз кровавую пелену одержимости, но и подорвать всю мою годами несокрушимую опору, тем самым зародив во мне необходимость добровольно сдаться. И это желание мне больше не убить в себе. Не изменить. Не изгнать из мыслей. Его мне остаётся лишь принять. Смириться. И сделать то, что когда-то поклялся самому себе никогда не делать, – подчиниться.

– Адам, да скажи же ты что-нибудь наконец, – тихий сип Лины наполняется беспокойством, когда она ладошками накрывает мои щёки и пьяными глазами тщетно пытается считать с моего лица всю правду.

А правда в том, что…

– Ты в самом деле особенная, Лина, – скорее для самого себя твёрдо произношу вслух эту безусловную истину, которую нет больше смысла и дальше отрицать. – Чёрт бы тебя побрал, во всём умудрилась удивить меня, выделиться, нарушить общую закономерность. Ты особенная. И совершенно не понимаю, о чём все эти тупоголовые слепцы думали, когда смотрели на тебя? Ты самая красивая, непредсказуемая и несносная из всех, кого я когда-либо знал. И теперь уж я точно уверен, что у тебя никого нет и не было. Теперь я точно знаю, что ты только моя, дура ненормальная, – сокрушённо выдыхаю я и начинаю тереться носом о её румяное лицо, покрывая короткими поцелуями влажный лоб, носик, губы, мою любимую родинку на подбородке, сползаю по шее к груди, целую каждый мой укус и тёмное пятнышко на нежной женской коже. Знаю, её тело нуждается сейчас далеко не в мягких ласках, но в них впервые в жизни нуждаюсь я. Размазня во мне торжественно взбирается на трон в желании залечить все нанесённые мной раны, и я ему в этом нисколько не мешаю, потому что сам того желаю.

– Почему дура? – от поцелуев меня отвлекает приглушённое бормотание дикарки, что, тихо постанывая, обхватывает мою шею руками, чтобы не упасть. Но я всё равно чувствую, как её ножки начинают подкашиваться, и потому сгребаю её в объятья, начиная удерживать на весу.

– Из всего, что я тебе сказал, ты услышала только это? – хрипло смеюсь я, прижимаясь к её лбу своим.