Игра в «Потрошителя»

Индиана затруднилась бы дать вразумительный ответ, если бы ее спросили, почему она так уверена в невиновности Миллера, бывшего солдата, подверженного приступам ярости, который стрелял в мирных жителей, включая женщин и детей, и пытал пленных, чтобы добиться от них признания, но у нее никто ничего не спрашивал, и, кроме Педро Аларкона, никто не знал о прошлом спецназовца. Уверенность Индианы опиралась на интуицию и на расположение планет, которые в данной ситуации заслуживали больше доверия, чем суждения бывшего мужа. С тех пор как они развелись, Боб никогда не питал симпатии к мужчинам, которые ее интересовали, но Райан Миллер вызывал у него особые подозрения. Аманда объясняла это в нескольких словах: они — два альфа-самца и, в отличие от орангутангов, не могут поделить территорию. Индиану, наоборот, радовали увлечения бывшего мужа: она надеялась, что, перебрав столько женщин, Боб Мартин остепенится и найдет идеальную мачеху для Аманды. Гороскоп, составленный Селестой Роко для Райана Миллера, не указывал на склонность к убийству, а ведь она, без сомнения, проявилась бы в астральной карте человека, совершившего такие ужасные злодеяния.

Индиане не потребовалось что-то скрывать от Аманды, а Аманде — лгать отцу: если Райан Миллер и не пытался связаться с матерью, он косвенным образом дал о себе знать дочке. Педро Аларкон явился в колледж, когда заканчивались занятия, подождал, пока разъедутся автобусы и автомобили, и попросил позволения поговорить с Амандой насчет видеофильма. Его приняла сестра Сесиль, ответственная за девочек, живущих в интернате, высокая, крепкая шотландка, которой никто не дал бы ее шестидесяти шести лет: зоркие глаза кобальтовой синевы распознавали шалости учениц еще до того, как девочки их совершали. Услышав, что речь идет о проекте Аманды, связанном с Уругваем, она отвела Аларкона в Зал тишины, как называлась небольшая пристройка к часовне. Экуменическая политика заведения значила больше, чем католическая традиция, и девочки, относившиеся к другим конфессиям, а также неверующие располагали собственным пространством для духовных практик или размышлений наедине с собой: в комнате с паркетным, натертым до блеска полом не было никакой мебели; стены окрашены в мягкие сероголубые тона; множество круглых подушек для медитации, и в углу — свернутые коврики для двух единственных учениц-мусульманок. В этот час комната стояла пустая, почти в полумраке; предвечерний свет, проникая через два окна, ложился прозрачными мазками. Окна выходили в сад, и тонкие ветви лиственниц выделялись на фоне закатного неба; где-то далеко кто-то брал аккорды на пианино — единственный звук, нарушавший в этом святилище тишину.