Пляска в степи

Там на берегу реки, на возвышении и развернулся нынче торг. Любава и Яромира, закутанные в теплые одежды, умчались вперед, и мамки, подхватив юбки, поспешили следом, приглядывать за непослушными дитятями. Звенислава же придержала ледяной рукой Чеславу за запястье и нарочито замедлила шаг. Она волновалась и потому говорила быстро, сбивчиво. Недолго осталось, пока правда выйдет наружу, просочится окольными путями за пределы терема. Диво, что еще не начали болтать. Ну, так князь холопов да девок теремных, кто первыми сбежался на зов чернавки старой княгини, запер по клетям да приставил к ним дружинников. Всем прочим воспретил с кем бы то ни было заговаривать об увиденном под страхом быть изгнанным из дружины. Но останавливать людскую молву — все равно, что пытаться поймать ветер. Слова просачиваются через самые прочные двери да крепкие запоры, через малейшие прорехи. — Он же боярин, он может и вече созвать, да? — княгиня поправила жемчужные рясны по бокам кики. — Я в таких делах не смыслю ничего! Нынче на торг она принарядилась: сплетенные одно с другим кольца-усерязи спускались с висков аж до пушистой меховой оторочки теплой свиты. На запястьях сверкали серебряные обручья с разноцветными каменьями, названий которых Чеслава не ведала. Из-под длинной свиты выглядывал расшитый мудреным узором подол поневы, и ткань та была тонко, искусно выпрядена. Но глядела Звенислава так, словно нынче все ее наряды и украшения шли поперек души. Может, так оно и было. Может, так велел князь. Чтоб никто не пошел языком трепать, мол, княгиня на торг пришла смурная, поди случилось что. — Боярин Гостивит может вече созвать, — Чеслава подтвердила ее слова. — Но повод ему нужен весомый. — Ох Макошь-матушка, — Звенислава закусила губу. — Пропажа княгини Мальфриды — чем не весомый. Чеслава не успела ей ответить, потому как догнали они маленьких княжон да их мамок. Торг и впрямь оказался богатым. Глаза разбегались, и было от чего: несчитанными рядами стояли товары. Даже Чеслава загляделась на пузатые мисочки да горшки с румяными боками; на чаши и кубки из ломкого, зеленоватого стекла; на белые ложки, искусно вырезанные из кости, с мудреными кружевными узорами на рукоятях; на разноцветные бусины любого размера; на обереги да височные кольца, что тяжелыми нитями свисали с воткнутых в землю перекладин. Отовсюду смотрели на них длинные бусы из каких-угодно каменьев, сверкали на тусклом солнышке нарядные кики, переливался холодным перламутром крупный, ровный жемчуг. А дальше прямо на расстеленных на земле холстинах лежали нитки невиданных цветов, отрезы крашеных тканей, пушистый мех да шкурки. Немудрено, что поглядеть на торг пришло множество самых разных людей.