Билеты в один конец

 – Вопросы?

– Что с Тарановым? Он ведь ни в какой не Португалии? У него приступ?

Сколар молча сканирует моё лицо, а потом выдает безразличное:

– Привлекать третьих лиц в свои личные отношения неблагоразумно. Ты в курсе?

– Неблагоразумно ехать в Швейцарию и самому вводить себе препарат, чтобы умереть.

Кажется, вижу одобрение в его глазах.

– Я не имею права осуждать решения других людей. Если бы это был суд, я бы, конечно, попытался обжаловать его выбор, подал бы ходатайство. Но Таранов всё равно не принял бы его к сведению и всё равно вынес бы себе тот же приговор.

Мое шокированное молчание затягивается. Ищу какую-то хлёсткую фразу, чтобы убрать с лица напротив это надменное, скучающее выражение. Но потом понимаю, что вовсе не Сколару это все должна говорить. И вообще, я о другом собиралась у Демьяна спросить. А он буквально выбесил своим давлением и в то же время «душностью».

– Просто скажи, где он.

– А ты у него спроси.

– Я… – замолкаю. Язык прилипает к нёбу.

А потом выходит что-то неподконтрольное, чего я от себя не ждала. Слёзы выступают на глазах и обжигают щеки, я близка к истерике. Наверное, впервые так сильно по мне бьет вся эта ситуация, и я ощущаю беспомощность. И страх. Да всё разом!

Сколара, правда, мои слезы не трогают. Или делает вид, что не трогают, не знаю.

– Я влюбилась… И моё сердце так болит и ноет из-за решения Таранова… Это же так несправедливо… – заикаясь, произношу я. – Мне так страшно приходить на работу после того, как он замолчал. Мне… – глотаю слова. – Это невыносимо. Это удар по нервной системе. Я тогда случайно увидела эти бумаги. Он не стал отнекиваться и всё рассказал. Но я не верю, что ничего нельзя сделать… Ведь можно же? Правда?.. Скажи, что можно…

– Полагаешь, он просто ради развлечения замутил весь этот швейцарский трип?

Всё же трогают его слезы, – делаю вывод. Потому что от официального и сухого тона не остаётся и следа.

– Это вообще не лечится? Никак? Операция, например, да хоть что-то? Часто ему плохо?

– В последнее время приступы участились. Лечению это не поддаётся. Мне было, как и тебе, непросто принять это его решение. Но полагаю, ему ещё сложнее оно далось. Хотя, в глубине души, все понимаю. И окажись на его месте, вероятно, поступил бы точно так же. Родни у него нет, с сестрой не особо хорошие отношения. И доживать последние осознанные дни с какой-то сиделкой – ну такое себе, согласись.

– Не согласна! Теперь же есть я…

– Думаю, это всё равно лишь отсрочка его решения. И конца. Ну и… – вздыхает и продолжает после небольшой заминки, – чтобы ты еще официально появилась в его жизни, это он должен мозгами себе разрешить. А он, как я понял, не…

– Не продолжай, – перебиваю его. – В больнице он сейчас?

– После приступа.