Дом в Порубежье

И леди Мирдат, буквально сгибаясь от счастливого хохота, потащила два больших пистолета из стойки с оружием, чтобы я мог вступить в смертный бой с занятой вышивкой леди, которая все это время скрывала свое лицо и задыхалась от столь же шаловливого смеха."

"Но наконец эта леди подняла от вышивки свое озорное лицо, и я увидел черты придворного, которого считал любовником Мирдат.

Леди Мирдат тут же объяснила мне, что мистрис Эдисон, ее ближайшая и сердечная подруга, оделась в костюм придворного, чтобы выиграть пари у одного молодого человека, к которому питала симпатию, и тут я вдруг появился и, ничего толком не разглядев, сразу перешел к грубости, так что леди Мирдат оказалась более справедливой в своей обиде, чем мне казалось, ибо я без причины толкнул ее подругу. Поэтому они и решили наказать меня и каждый вечер выходили к бреши, изображая любовников, чтобы при своем появлении я получил новые причины для ревности; и это была хорошая месть, потому что я много перестрадал из-за своей ревности.

Но когда я встретил их во второй раз, леди Мирдат уже испытывала сожаление – весьма естественное, – потому что уже знала, что любит меня; как вы помните, она сразу отодвинулась от подруги, ощутив вдруг странное смущение и стремление ко мне. А потом решила продлить наказание за то, что я холодно поклонился и ушел. Вот так все и произошло.

Но все наконец кончилось к вящей радости, и мной овладел безумный восторг, так что я обнял Мирдат, и мы неторопливо и величественно закружили по просторному залу, а мистрис Эдисон насвистывала нам мелодию, что она умела делать весьма искусно – как и многое другое, должен сказать.

А после этой радости один за одним пошли счастливые дни, мы с Мирдат не разлучались и бродили по окрестностям, погружаясь в восторг за восторгом. Тысячи вещей соединяли нас радостью, ведь мы были из тех, кто чтит синеву вечности, густеющую за крылами заката; восторгается орошающей мир неслышимой капелью звездного света, чтит покой пасмурных вечеров, когда Башни Сна окутываются тайной сумерек, и любит величественную зелень ночных лугов под луною, слышит разговор сикомор и берез, и неторопливые речения моря, бормочущего в хорошем настроении, и тихий шелест ночных облаков. И мы оба умели видеть Плясунью Заката, разбрасывающую во весь горизонт свои величественные одеяния, умели слышать и гром, внезапно пробегающий по лику рассвета… Многое мы знали, видели и понимали вместе, осененные предельной Любовью.

И тогда случилось с нами некоторое приключение, едва не закончившееся смертью Мирдат Прекрасной; однажды, когда мы, как всегда, бродили словно двое счастливых детей, я обратился к Мирдат и спросил, почему с нами только два из ее псов; она объяснила мне, что третий остался в конуре, потому что болеет.