Дом в Порубежье

Мне было все равно – ведь я не снимал панцирь, – однако забота Девы растрогала меня, как и ее нежелание разлучаться со мной даже на время сна. Потом мы легли, но прежде она поцеловала меня в губы, с любовью и скромностью. Кажется, мы уснули в одно мгновение.

Я проснулся через двенадцать великих часов, разбуженный шипением воды; и о! Девы не было возле меня, она уже занялась приготовлением нашей простой еды и питья.

Она приветствовала меня милым и ласковым смехом, в котором звучали любовь и радость, оттого что я проснулся после нее, и подошла ко мне, и поцеловала – ясная и любящая.

А потом, опустившись на колени, посмотрела на меня с любовью и лаской; и я сразу же понял, что Дева проснулась давно и все смотрела на меня, не желая тревожить мой сон. Ощущая великую нужду в любви, я обнял ее, и Наани, не противясь, пришла в мои объятия… милая, радостная и счастливая; по всему было видно, что она любит меня всем своим телом и душой. Но, как вы помните, я был в панцире и боялся, что неловким движением сделаю ей больно, пусть прочность моего панциря, как мне кажется, была приятна ее женскому сердцу.

Наконец Наани шевельнулась, чтобы подняться, и я не стал удерживать ее, потому что всегда считал себя не вправе посягать на ее милую Девичью Свободу и в своих заботах о ней руководствовался только тем, что предписывают Честь и Добродетель.

Дева отошла от меня к чаше с водой и таблеткам, и, приподнявшись, я увидел, что камень мой неприкосновенным остался у входа в пещеру. Однако Наани велела мне, чтобы я оставался лежать, предоставив ей возможность побаловать меня. Еще она сказала, что снаружи нет никого: она уже выглядывала в ущелье и убедилась в этом.

Я повиновался и лег, позволив ей позаботиться обо мне. Наани подала мне чашу с водой и таблетки и села возле меня, чтобы я мог припасть головой к ее ногам. И она поцеловала таблетку и дала мне, другой прикоснулась к моим губам и взяла ее для себя. Мы ели и пили и были счастливы… как бывают счастливы дети, когда у них легко на душе. А потом мы съели еще по таблетке – тем же самым манером.

Когда мы закончили трапезу, Наани велела мне встать, и о! поднимаясь, я едва не вскрикнул от боли, потому что закоченел во сне и теперь ощущал и прежние ушибы, и новые, ибо Четверорукий нанес мне куда более серьезные повреждения, чем показалось сначала. Наани явно предвидела это и заранее приготовила горшочек с мазью, чтобы растереть меня.

Она помогла мне снять панцирь и одежду; теперь тяжелые ушибы заставили меня возрадоваться, ведь Дева с такой лаской и нежностью глядела на синяки.

Наани велела мне лечь и укрыла меня плащом. А потом целый час растирала мое тело, пока я наконец не почувствовал облегчения. Воистину, моя Дева была наделена не только красотой, но и мудростью.