Дева в саду

Тела, в духе Себастьянов[112] викторианской поры, пронзенные длинными черными линиями, на конце которых скромным курсивом помечены названия частей. Эти двое имели какой-то заштатный вид, – казалось, еще при короле Эдуарде некий педагог длинной указкой так часто касался их основных органов, что наполовину их стер. А потом пришло забвение.

Симмонс вернулся и встал на колени рядом с Маркусом:

– Ну как, полегче?

Маркус горестно покачал головой.

– Расскажи мне о свете.

– А вдруг я болен, сэр? Вдруг это аура болезни? Или припадка, или чего-то в мозгу? Вдруг?..

Симмонс недоверчиво приподнял уголки губ посреди круглого лица:

– Ты так думаешь? Ты и правда так чувствуешь?

– Откуда мне знать? Со мной уже много недель что-то не так. Я…

На описание табу у Маркуса было наложено табу. Он оборвал себя и свернулся комком под плащом.

– Продолжай, не молчи. Может быть, я помогу. Рассказывай.

– Я не могу сосредоточиться на том, что нужно. На учебе. Все отвлекаюсь, думаю не о том. Боюсь. Боюсь разных вещей, хотя знаю, что это глупость, что их не нужно… не нужно бояться. Боюсь крана, окна, лестницы. Вечно нервничаю о разном. Я чем-то болен, это ясно. А теперь еще это.

– Мы слишком многое спешим назвать болезнью, – сказал Симмонс, которого белый халат нежданно облек медицинским ореолом. – Вешаем ярлыки на все нерядовое, все, что заставляет отказаться от условностей, а ведь условности часто вредят нашему истинному благополучию. Может быть, есть важная причина, почему ты отвлекаешься. Продолжай, расскажи мне о свете.

Маркус закрыл глаза. Симмонс вдруг крепко сжал ему плечо и тут же отдернулся."

"– Это игровые поля. Мне там всегда не по себе. Могу забыть, где я, могу потерять… Могу рассеяться, – сказал он, важное слово предлагая учителю, как пароль или заложника.

– Рассеяться значит выйти из тела?

– Я не знаю, что вы имеете в виду. Можно, наверно, и так сказать. Это технический прием, трюк. Когда я был маленький, я это делал, когда сам хотел. А теперь оно на меня находит.

– Техника, прием… Хорошо, отлично! И ты можешь это делать по желанию?

– Я это не люблю. Теперь уже нет.

Симмонс просиял улыбкой:

– И из-за этого приема у тебя был сегодня шок? Из-за него был свет?

– Нет-нет. Нет. Я вообще ничего не делал. Точно. Это сущность сделала. Это она.

– Уже лучше. Теперь скажи, что именно она сделала?

– Я не могу… Это было страшно. Она меня затеснила, зажала. Я боялся, что… что она меня уничтожит.

Симмонс возбужденно потирал руки.

– И ты решил, что с тобой что-то не так?

– Я же говорил. Мне было страшно. Я распадался, не мог себя удержать.

– Может, и не нужно было. Может, тебе предстала некая Сила.

То, как Симмонс принял его рассказ, одновременно ободряло и тревожило Маркуса.