Чудо Бригиты. Милый, не спеши! Ночью, в дождь...

Тогда на помощь и приходила тетушка Криш: в нашем районе во многих местах вывешивались объявления, сообщавшие, где бесплатно можно получить щепу. В то время, наверно, ее еще не умели использовать в мебельной промышленности. Впрочем, может, и умели – просто не было соответствующего оборудования. Так или иначе, только от щепы всячески старались избавиться – даже даром отдавали. Старуха набирала щепок, приносила и продавала желающим – за тридцать копеек мешок. И все говорили, что это очень хорошие дрова: среди душистой кудрявой стружки попадались чурбачки и обрезки досок. Мы, мальчишки, видели, с каким трудом старая женщина таскает эти мешки, но никогда не помогали ей, хотя дома и в школе нам внушали, что надо помогать старикам. Мы вовсе не были лентяями – часто помогали взрослым, когда во дворе находилась какая–нибудь работа или когда нас просили об этом. Но, наверно, мы считали себя по сравнению с тетушкой Криш кем–то выше, кому не полагается с ней якшаться, – ведь она жила на копейки, которые платили ей наши матери.

Почему мне вдруг вспомнилось это? Не такой ведь я старик, чтобы потянуло на мемуары. Может, просто потому, что этот Петерис Цепс и тетушка Криш очень похожи? А может, потому, что я легко могу себе представить, как он толкает по двору лесопилки свою тачку, подбирая затоптанные в грязь куски древесины, вижу, как он, в любую минуту готовый пуститься наутек, все же заискивающе и смиренно подкрадывается к пильщикам, надеясь под навесом раздобыть деревяшки посуше – для растопки, вижу, как молодые гонят его прочь, чтобы не крутился возле циркулярки – долго ли до беды, а старики жалеют и разрешают копаться в больших ящиках, куда бросают отходы, – там всегда найдется что–нибудь годное. Я представляю себе, как во дворе он вдруг сталкивается лицом к лицу с каким–нибудь начальником–восьмушкой, которого только что отчитал начальник–четвертушка, и у него из–за этого дрянное настроение. «А ну покажи, что у тебя там в тачке?» – громоподобно кричит тот, и на Петериса–Петеритиса Цепса нападает такая дрожь, что его тощее тело под выгоревшим, изношенным бельем того и гляди рассыплется на глазах. Но на лице застывает угодливая улыбочка. И она не исчезает, пока начальник–восьмушка, обрадованный тем, что может употребить власть, проверяет содержимое тачки, отбрасывая к забору щепки покрупнее. «Это же государственное имущество, балбес ты этакий, я могу упрятать тебя в тюрьму! Я тебе что разрешил? Набрать щепок.