Чудо Бригиты. Милый, не спеши! Ночью, в дождь...

Никто еще не подсчитал, какая часть человеческой жизни тратится на ожидание — в очередях и приемных, на остановках и с телефонной трубкой в руке, на углах, где назначаются свидания, и в столовых. Иной до самой смерти так и не дождется давно ожидаемой доброй вести. Майор умел превратить это мучительное убивание времени в отдых.

Я же, наоборот, нервничал, хотя мне спешить было некуда. Считал секунды и минуты, уходившие без возврата. Из них постепенно могли сложиться часы, которым можно было бы найти куда лучшее применение: сделать все то, что я давно собирался и никогда так и не сделаю, ссылаясь на недостаток времени и обвиняя в нем других. В конце концов, — пытался я утешить себя, — мир не погибнет, если мой очерк появится на день или неделю позже. Но вот как может примириться с подобной бездеятельностью Козлов?

Майор вышел из транса так же неожиданно, как впал в него. В комнате, кроме нас, вдруг оказался паренек в поношенных джинсах и ковбойке, появление которого я непонятным образом прозевал. Без лишних слов парень бросил на стол Козлова папку с рисунками.

— Вариантов много… как обычно. Вопрос правильного выбора… может быть. Пусть посмотрит товарищ… или гражданин. Тогда сделаю портрет… окончательно.

Позже я пришел к выводу, что такой манерой разговора художник пытался прикрыть свою самоуверенность. Он выбрасывал целую кучу уверенных заявлений, и к ним прицеплял вежливое выражение сомнения.

Козлов не стал затруднять себя ответом. Он извлек из папки первый лист. На прозрачной пленке были нарисованы многоугольные очки без оправы, какие лет десять тому назад носили служащие среднего ранга; пониже очков — черные усики южного типа и два ряда стиснутых зубов, один из которых, в середине, был заклеен фольгой.

— Все приметы, полученные от вас… если не ошибаюсь.

— Да, небогато, — согласился Козлов. — Но мы полагаемся на силу вашего вдохновения. В прошлый раз благодаря сделанному вами портрету мы в два дня поймали опасного взломщика.

Художник проглотил похвалу, как кислую ягоду.

— Рисунок все же убедительнее, чем фоторобот… кажется. Ну, за дело… с божьей и вашей помощью.

Он подложил под целлофан первый набросок. Темные, гладко причесанные на пробор волосы, колючие глаза, горбатый нос с широкими ноздрями, тонкие губы, безвольный подбородок. Типичный налетчик, соответствующий всем теориям Ломброзо относительно внешности преступников.

— Вы бы уж сразу нарисовали Гитлера в очках, — покачал головой Козлов.

— Дойдем и до этого… со временем. Но прежде такая промежуточная попытка — более современная… по моим понятиям.

На этот раз лицо более напоминало Гиммлера с жадно оскаленным ртом. Я не понимал, почему Козлов не хочет прервать эту безнадежную игру, ни он, ни я преступника не видели.