В огне аргентинского танго

– Это просто, папочка! – рассмеялась Алиса легоньким звонким смехом. – Я же никуда не делась, я же все равно с тобой! Никто никуда не девается!

– Но тебя нет со мной, маленькая, – пожаловался он.

– Как же нет, папочка! – смеялась она. – Я же твоя дочка, а ты мой папа, и это всегда есть. И я тебя люблю, а ты любишь меня, а любовь не умеет исчезать. Ты же не перестанешь меня любить, потому что меня нет рядышком.

– Нет, конечно, милая! – прижал он ее к себе и поцеловал в головку. – Никогда не перестану.

– Вот видишь! – с очень важным видом заявила она и отстранилась от его груди, чтобы лучше видеть его лицо. – У тебя идет своя жизнь, а у меня теперь другая, ты понимаешь?

– Не очень, – признался Глеб, умиляясь этой ее взрослой серьезности.

– Папочка, это просто: ничего никуда не девается. Меняется, но не девается, как водичка: она то пар, то льдинка или снежинка, но всегда водичка, – как нечто абсолютно понятное объяснила она. И принялась выбираться с его колен. – Мне надо идти, папочка.

– Куда, детка? – помог ей слезть с кровати он.

– Дальше. Туда, – махнула она ручкой и добавила: – Там хорошо, и я теперь могу туда идти. Ты не грусти больше, папочка. Не надо тебе грустить.

Ее фигурка стала таять, растворяться, становясь нечеткой и прозрачной, она засмеялась, как какой-то своей проказе, и помахала ему ладошкой на прощание.

– Алиса! – закричал, позвал он…

И проснулся, как от толчка, все еще чувствуя тепло ее тельца у себя на коленях и тепло ее ручки на своей груди. Протасов резко сел на кровати, спустив ноги на пол, наклонился вперед и тер, тер рукой грудь, где таяло и исчезало ощущение тепла от ладошки его дочери.

Она ни разу ему не снилась до этого дня. Ни разу, хоть он и умолял порой, просил как умел, по-своему и непонятно у кого, чтобы она приснилась, и ждал, что хоть разочек увидит ее во сне, как живую.

Почему именно сегодня?

Он поднялся с кровати, чувствуя себя бодрым и полным сил, как не чувствовал, пожалуй, уже много лет. Не то что два последних года, а именно много лет!

Странно все это. Все странно. Очень.

И то, что в лес побрел, и кричал, и плакал там, и лежал потом как убитый в беспамятстве, и спал, оказывается, двенадцать часов кряду, как после болезни тяжелой. И этот сон…

Протасов отодвинул куда-то в сознании этот удивительный и не совсем понятный сон, приказав себе сейчас ничего не думать и не подвергать анализу и разбору – потом, когда перестанет так болеть от тоски сердце, когда отпустит. И занялся насущными хозяйскими делами с вполне определенной целью – постараться максимально отвлечься от всех этих странных событий двух последних дней.

Правда, недолго. Отвлекся-то.