Узел

Я не просила у Никиты помощи, просто поинтересовалась, какие у меня варианты выйти из ситуации без потерь.

Вру. Сама разберусь, это был лишь повод, чтобы поговорить.

Когда Леднёв опять звонит, я, уже стоя в куртке и засовывая ногу в ботинок, неожиданно для самой себя предлагаю ему подняться.

— Нет, — категорично отказывается Ник.

— Да.

— Нет. Жду тебя в машине.

— Ник, хочешь кофе — поднимайся ко мне, — настаиваю и обрываю разговор, оставляя при себе лихое «или уматывай отсюда».

Леднёв такой — запросто может развернуться и уехать. Но мне не хочется, чтобы он уезжал. Получился своего рода ультиматум, не имею понятия, сработает или нет. Все без умысла. Просто на черта куда-то ехать, если кофе можно попить у меня.

Две минуты. Бесконечные. Резиновые. Потом, наконец, звонок в дверь…

— Ты мне свидание сорвал, — получает Ник вместо радостного приветствия.

— Правда? И как мне теперь жить? Меня же совесть до смерти замучает.

— Обожаю твою манеру острить с каменной рожей, просто обожаю. В этом тебе нет равных, никто так не умеет. — Оставляю его раздеться, освоиться и убегаю на кухню. Шкаф я оставила открытым, надеюсь, сам сообразит убрать туда свою куртку.

Не целую, не обнимаю. Нет, мы больше этого не делаем. Не прикасаемся друг к другу. И близко не подходим, бережем личное пространство. Все чинно и благородно, без каких-либо намеков на интим.

— Черный или с молоком? — спрашиваю, не сразу замечая, что у Никиты в руке.

Зато сразу замечаю, как ладно темно-зеленая футболка обтягивает бугристые мышцы на его плечах.

А у него в руке мое водительское, мать его, удостоверение!

— Как? Как ты это устроил, скажи? — Зачарованно смотрю на свои права, зажатые между указательным и средним пальцем в его руке. Мы же просто поговорили, но мои слова не были криком помощи, да и Леднёв ни словом не обмолвился, что собирается что-то сделать.

— Надеюсь, теперь ты простишь, что я сорвал твое свидание, — с полуулыбкой произносит он и отводит руку чуть в сторону, когда я протягиваю свою, чтобы забрать документ. — И больше не балуйся.

Не знаю, отчего сильнее радуюсь — что решилась проблема или что эту проблему решил именно Леднёв.

— Хорошо, больше не буду, — смеюсь и обнимаю его.

Обхватываю плечи, прижимаюсь в неконтролируемом порыве и понимаю, почему Ник не хотел заходить ко мне. Это самое бессмысленное, самое глупое, что можно сделать.

На людях между нами все нейтрально — никаких синусоид в поведении. Любое проявление чувств размыто присутствием посторонних, а сейчас, наедине друг с другом, малейшее движение бросается в глаза.

Видимо, Леднёв понял раньше меня, что невозмутимая беседа между нами — ложь. Вся наша дружба — лишь маска. Есть в наших отношениях кое-что незавершенное и нерешенное.

Но он об этом не спросит. А я не отвечу.