Утоли мои печали

И, добравшись до ее губ, поцеловал всерьез, уводя за собой подальше от непростой темы и от странно сложившегося разговора, который сам и затеял – нет, он не будет обдумывать то, что она сказала – он будет любить ее до потери сознания, утверждая своей женщиной…

После завтрака в усадьбе в компании с Глафирой Сергеевной и Женей они прощались – такси традиционно у ворот. Только в этот раз не было ни наставлений от бабушки, ни подарков и признаний от Марьяны.

Она не назвала его баженым. Поцеловала в обе щеки, посмотрела совсем близко в его глаза, сказала очень серьезно:

– Удачи тебе, – и отступила, пропуская к нему для прощания Глафиру Сергеевну.

Такси медленно двигалось по улице, и Вершинин, развернувшись на сиденье, все смотрел через заднее стекло, как уменьшаются фигурки бабушки и Марьяны, стоявших у ворот и машущих ему вслед. И вдруг грустной тоской сжало сердце и до боли захотелось остаться.

Бродить по осеннему лесу, никуда не спеша, вдыхая его неповторимые пряные ароматы, держать за руку Марьяну, которая будет читать ему свои любимые стихи Пастернака, а, замерзнув, вернуться в усадьбу. Пить чай с вареньем, медом и горячими плюшками, сидя за большим столом в гостиной и наливая кипяток из попыхивающего дровяным духом самовара, вести веселую беседу, поглядывая на великолепный багрянец за окнами, и наблюдать, как, размывая четкость линий, опускаются сумерки, ночью пропасть и утонуть в своей женщине, а утром проснуться от солнечного луча, упавшего на щеку, и притянуть к себе еще спящую, разрозовевшуюся ото сна Марьяну и целовать ее неторопливо, нежно, словно смакуя счастье по капле, испытывая теплую бесконечную радость…

Горло перехватило спазмом, Вершинин отвернулся и выпрямился на сиденье.

Теперь Вершинин не пытался себя останавливать и контролировать во время разговоров с Марьяной по телефону и в скайпе, а рассказывал ей, что с ним происходит, делился проблемами, мыслями, впечатлениями, пересылал новые фотки, что сделал в походах по Алтаю. Было ему от этого общения легко и радостно, и Григорий все недоумевал – какого хрена в прошлый раз напридумывал себе что-то там совсем уж запретное, заставляя себя держать серьезную дистанцию? Он нашел в Марьяне великолепного собеседника – остроумную, жизнерадостную подругу, умеющую невероятно здорово слушать и сопереживать его рассказам. В особо напряженных моментах она так распахивала свои удивленные синие глазищи, что его изнутри окатывало теплой радостной волной.

Да и про свои дела-заботы девушка рассказывала с таким юмором и иронией, что Григорий порой ухохатывался до слез.