Утоли мои печали

Она посмотрела Григорию в глаза, и было что-то такое в ее взгляде, что-то такое… Перевела взгляд вниз и принялась, медленно массируя пальцами, омывать сначала одну его ступню, а потом и вторую.

Вершинин замер, непроизвольно затаив дыхание, от потрясших его необыкновенных ощущений!

Она закончила массировать и омывать вторую его ступню, протянула медленно руку со значением, непонятным ему, взяла с лавки и развернула длинное полотняное полотенце, расшитое по краям узорами, расстелила и, достав из воды одну его ногу, стала неторопливо, тщательно ее вытирать, затем так же неспешно занялась второй ногой.

Вершинин следил за плавными движениями ее рук, и у него колотилось сердце, словно он пробежал стометровку на олимпийский рекорд.

Стоит ли говорить, что никто и никогда не мыл ему ноги?

Да даже не в этом дело! Хотя, наверное, именно в этом!

Но за всю свою жизнь Вершинин никогда не испытывал ничего более эротичного, чем это омовение ног. Это, казалось бы, простое действие оказалось настолько чувственным, что переворачивало все внутри Вершинина! Ему даже дышать стало трудно.

А она, закончив вытирать вторую ступню, опустила его ногу на пол, поднялась с колен, протянула кусок ткани и сказала:

– Вот холстина, полотенце здесь оставь, а ею обернись и иди в дом.

– Марьяша-а-а, – только и смог пролепетать обескураженный и потрясенный Вершинин.

– Иди, – подтолкнула она его легонько. – Мне нужно и самой ноги омыть, и прибрать тут.

Григорий послушал, сейчас он сделал бы все, что она ему сказала. Надел свою обувь в предбаннике – уж как сообразил, непонятно, состояние у него было какое-то зачарованное, улетное. Пройдя через темень двора и поднявшись на крыльцо, вошел в дом и, не зажигая света, нашел небольшой диванчик в прихожей и бессильно на него опустился.

Что это было? Ритуал?

Бог знает, да и какая разница! Такого потрясающего чувственного переживания Вершинин не проживал никогда, впрочем, кажется, он повторяется!

Но что-то глубинное, древнее зацепило в нем это омовение ног, такой великой прекрасной светлой силы и радости, что до сих пор он чувствовал ее пальчики на своих стопах, и мурашки по спине бежали, и сердце стучало в ускоренном ритме.

Ну, Марьяна! Ну, ведунья загадочная! Околдовала прямо!

«А, хорошо-то как, господи! – вдруг подумалось ему. – И если в древности вот так женщины околдовывали своих мужчин, то склоняюсь перед ними в поклоне земном в великом уважении – это круто! На самом деле круто! Или дело в том, что оба испытывают в этот момент?»

Он заметил, как разрезал ночную темень луч света от открывшейся двери бани, который почти тут же и потух. Вершинин услышал шорох торопливых ножек по траве. Встал и шагнул ко входу.

– Гриша? – позвала Марьяна, переступив через порог и ничего не видя в кромешной тьме.