Грот в Ущелье Женщин

Обдавало снегом, а когда нарты миновали елку, она прощально помахивала потревоженной веткой, словно желала доброго пути.

Сказочность эта исчезла сразу, как только мы выкатились на опушку вараки. Впереди метров с сотню ровная заснеженная полоса, за ней вновь горбатые сопки, густо утыканные черными скелетами деревьев. Я знал, что за Междуреченской варакой лежит полоса (около километра шириной) горелого леса. На схеме участка заставы было написано даже местное название горелого леса – падик. Но в какое сравнение могут идти топографические знаки и реальная панорама незарубцевавшейся природной раны: белый-белый снег без единого следа, и из этого снега вылезают черные скрюченные ветки-руки, сведенные предсмертной судорогой, и кажется, что на толстом белом ковре восседают многорукие боги, переселившиеся сюда из индийских храмов, и творят они молитву-проклятие тому, кто сотворил великое зло.

– Дед мой сказывал, как падик звали: Заболотная варака. От отца своего он слышал. Вот тут, – Игорь Игоревич ткнул рукой к полозьям нарт, – болотина. Сказывают, она огонь проглотила. А так – и Междуреченской бы смерть пришла. Давно это случилось. Ой, как давно. Иноземцы, сказывают в сказах, становище подожгли. Оно здесь, у порогов стояло. Все пропало, – вздохнув, заключил он.

– Какие иноземцы?

– Старики такой сказ сказывали. Долгий сказ. В тупе у камелька лучше слушать.

Придется, стало быть, подождать. Интересно все же, что за былина? Чья жестокая рука нанесла неповторимый вред и людям, и природе?

Олени понеслись между черными многорукими скелетами, а в конце горелого леса, который как бы упирался в хмурые высокие сопки, повернули направо, к реке, и, спустившись вниз, запетляли между отвесными скалами, темными, безжизненно-хмурыми, – гортанный покрик Игоря Игоревича будто стукался об эти скалы, и они, похоже было, отмахивались от потревоживших их сонное молчание звуков – эхо схлестывалось, повторялось многократно, укатывалось вперед, а мы спешили его догнать.

«Оттого, верно, и прозвали реку Гремухой?» – подумалось мне. Я с живым интересом вслушивался в разнотонные перекаты эха, то стихавшего вдали, то вновь гремевшего над нашими головами.

Метров через полтораста открылось узкое и глубокое ущелье, уходившее вправо. Скалы над ним словно нависли. Ущелье Женщин – так значилось оно на нашей схеме, но я все же решил уточнить, не ошибаюсь ли?

– Оно, оно, – подтвердил Игорь Игоревич.

– А почему – Женщин?

– Тот же сказ. В тупе узнаешь.

Ущелье осталось позади. Вновь скалы сдавили речку с двух сторон, и чем дальше мы ехали, тем выше и причудливей они становились. Казалось, олени бегут вниз в преисподнюю – от этого сравнения мне, признаться, стало как-то не по себе.