Грот в Ущелье Женщин

Она, увидев, должно быть, нас в окне, разгадала, отчего мы остановились, и вышла навстречу.

– Милости прошу, если к нам.

Вскинул взгляд Павел Гранский на Надю и послушным теленком побрел за ней в дом. Сел на предложенный ею стул и обвис безвольно. Жалкий, беспомощный.

А Надя словно не замечала его обвислой безвольности, спрашивала мягко, даже нежно:

– Ты что же, Павел, не заходишь? Не отпускали, да?

Не получалось разговора. Она щебетала, он отвечал сдержанно, через силу, и я постарался поскорее освободить его от этой пытки. Да и времени у нас было в обрез.

– Надя, меня тут три дня не будет. Пригляди за Леной. Вот деньги, что нужно ей будет – покупай. Двойным должником буду. Суюнчи за известие о рождении сына, так в Азии подарок за добрую весть называют, и вот теперь прошу. Шампанское, в общем, за мной.

– Ладно, – согласилась Надя. – Бокал шампанского с удовольствием выпью. – И спросила, – В командировку?

– Нет.

– Понятно. Лена будет знать?

– Сейчас к ней заскочу. Объясню все.

– Что стряслось, Алексеич? – выходя из боковой комнатки, спросил дед Савелий. – В подмоге нет нужды?

– Пока нет, Савелий Елизарович. Но, возможно, дружинников придется звать. Пока же сами ничего не знаем.

– Как так – не знаете. Должны! Вы не знаете, кто же знать тогда будет?

– Вот и стараемся разобраться.

– Ну что ж, с богом тогда. Кличьте, коли нужда случится, – и к Наде повернулся. – Ты Павлу шапку-то подай. Видишь, спешат люди.

У Игоря Игоревича мы задержались тоже совсем немного. Он понял все с полуслова, увязал совики и пимы в тюк и, заваливая этот тюк, хотя и легкий, но громоздкий, на Гранского, заверил:

– Мы готовы будем. Всех мужиков, которые в становище, оповещу.

Хорошо, когда понимают тебя, когда считают твое дело нужным не только тебе, и готовы без оговорок помочь – настроение от этого лучше, шаг бодрее. Теперь даже предстоящий разговор с Леной казался обычным, семейным. Ну, взгрустнет чуточку, что меня рядом не будет, поймет, однако, что по-другому я не могу поступить.

Лена заметила мое хорошее настроение. Спросила:

– Порадовать меня пришел чем-то, да?

Она уже окрепла. Лицо ее хотя и оставалось еще бледным, но уже не выглядело так болезненно-утомленным. Да и глазам вернулась привычная живость. А сын еще больше похудел, хомяковые щеки его опали, словно иссяк запас зерен, напиханный под них.

– Может, подкармливать Олежку нашего? Как?"

"– Вы, папаша, если не знаете ничего, так не переживайте зря, – на этот раз обиженно выпалила «чебурашка», которая, оказывается, стояла за моей спиной (я даже не заметил этого), чтобы, видимо, остановить меня, если я сделаю лишний шаг от порога. Мои слова, однажды уже осмеянные, сейчас задели за профессиональное самолюбие, показались Маше оскорбительными.