Усадьба ожившего мрака

Во взгляде этого ирода было холодное любопытство, а еще смертный приговор ему – Григорию. Вернее, не ему, а тому глупому мужику, решившему оказать услугу фашистам. Ну что ж, посмотрим…

Инструкции Штольц раздавал короткими, рублеными фразами. Инструкции были предельно понятны. Из металлического хлама, сваленного в предбаннике, Григорию надлежало сделать запоры на стеклянный ящик. Этакие железные хомуты, скрепленные крепкими, с виду совершенно новыми, пахнущими смазкой замками. Замки лежали на металлическом столике, рядом с медицинским лотком. На лотке Григорий разглядел пустой шприц. По всему выходило, что перед тем, как запустить в камеру постороннего, Штольц ввел Танюшке лекарство. Чтобы не мешала, не просыпалась и не сопротивлялась.

Штольц говорил, а Григорий мял свою косматую шапку и подобострастно кивал. Наверное, вид он при этом имел идиотский, потому что Штольц окинул его полным сомнения взглядом. Григорий уже начал переживать, что переиграл, когда он наконец кивнул и вышел из камеры, оставляя дверь открытой, чтобы дежурящие снаружи часовые могли видеть все, что происходит внутри. Ну, почти все. Все ж таки, имелись в камере не просматриваемые из «предбанника» углы.

Григорий взялся за работу сразу после ухода Штольца. Работал молча и сосредоточенно, не забывая осмотреться, прикинуть, что куда.

Танюшка лежала недвижимой и от этого сжималось сердце. То самое сердце, которое нынче уже почти и не билось. За самим Григорием тоже наблюдали часовые. Ровно до того момента, как из-за железной двери не донесся полный ярости и боли вопль. Так сразу и не скажешь, человеческий или звериный. Вопль этот напугал фрицев до мурашек. Даже со своего места Григорий чуял едкий запах их пота. Видать, во второй камере держали не человека. Совсем не человека…

Как бы то ни было, а от Григория фрицы отвлеклись. Да и что взять с тупоголового деревенского мужика, который только и умеет, что слесарничать, который даже вопросов не задает? Наблюдение ослабло, а ему только это и было нужно. Взяв с пола металлическую скобу, он подошел к стеклянному гробу. Предполагалось, что железных стяжек будет три, держаться они будут не только на замках, но еще и на клепках. С клепками Григорий постарался особо. С такими клепками и замки не нужны.

Он встал на колени перед Танюшкиным гробом, делая вид, что вымеряет длину стяжки и тихо, едва слышно зашептал:

– Танюшка? Ты слышишь меня, девочка?

Сначала казалось, что ничего не происходит, никто его не слышит, никто не ответит, а потом длинные Танюшкины ресницы дрогнули, веки едва заметно приподнялись, обнажая тонкую полоску белка. Она не могла ответить, но они его точно слышала!

– Ты ж моя хорошая… – Григорий ласково коснулся пальцами холодного стекла. – Слушай меня, Танюшка.