Моя по умолчанию

Бросает на меня взгляд из-под отросшей челки. И тяжело опускается на крышку унитаза, будто ноги его не держат.

– Жора…

– Можешь подойти?

Осторожно ступаю вперед. Он поднимает руки и, обняв за талию, утыкается лицом в мой живот. И молчит. Не обещая, что такого больше не повторится, не извиняясь… Лишь лицом трется. Губами, носом...

– Не могу без тебя.

– И не надо.

– Буду стараться как-то подстраивать свой график под твои съемки. Чтобы прилетать. Хоть на пару дней вырываться. Думаю, это получится. Если ты будешь сообщать мне о своих планах заранее. И отпуска… Их тоже нужно согласовать. Обязательно.

У меня в горле собирается огромный колючий ком. Касаюсь пальцами его жестких, как и он весь, волос. Наклоняюсь, целую в макушку. С языка рвутся слова о том, что нет у меня никаких графиков. Что все… Я выхожу из этого порочного круга. Что теперь я буду сниматься только в тех проектах, которые мне самой будут интересны. Без оглядки на славу или ее отсутствие, без оглядки даже на гонорар. Один фильм в год – более чем достаточно. И несколько спектаклей. Ровно столько, сколько мне будет в кайф.

Слова рвутся, да. Но я молчу. Боюсь спугнуть тихое счастье от осознания того, что он… Он! Ради меня согласен кроить свою жизнь, меняться, ломать хребет собственным же устоям. И в этом столько любви, столько принятия, что я даже дышать боюсь.

– Хорошо.

– Так ты не уйдешь?

Сколько раз он это спросил за последние десять минут? Обхватываю его лицо ладонями, заставляя посмотреть на себя. Внимательно вглядываюсь в глаза. А ведь ему было тяжелей – понимаю вдруг. Он же тоже родом из детства. Сиротливого и неприкаянного. Того детства, в котором его оставили мама и папа.

– Конечно, нет. Ведь я думаю о сыне. О сыновьях. Егор-то ко мне привязался. А дед?! Он же не переживет моего ухода, – припоминаю Астахову его же слова.

– Ты смеешься, да? Смешно тебе?

– Ну, а как тут не смеяться? Ты так откровенно давил на жалость.

– Это было так заметно? – Жорка ухмыляется, на что и был расчет. Чуть отодвигает меня, чтобы подняться. Наверное, надоело сидеть вот так, глядя на меня снизу вверх.

– Еще как! Это ж надо – дед умрет. Такое придумал.

– Он правда не молодеет. И тебя очень любит. Даная…

– М-м-м?

– А если мы все решили, может, повенчаемся?

– Зачем?

Нет, я не против. Но для любого верующего человека – это серьезный шаг. И мне хочется, чтобы этот шаг был осмысленным."

"– Хочу каких-то гарантий! С тобой ведь с ума сойдешь.

– В смысле – гарантий от господа бога? – смеюсь.

– Ну, знаешь ли. Схлестнулись-то мы явно не без его участия. Вот пусть теперь помогает.

– Смотрю, пока меня не было, на тебя насел отец Алексей.

– Нет. Я сам к этому пришел.