Я умер вчера

Хотя, надо признаться, серьезность совсем не помешала бы, ибо обсуждали они вещи отнюдь не смешные.

– Виктор Алексеевич, это с вашего тихого благословения майор Коротков водил меня за нос? – натужно сипел Гмыря, держа возле лица руку с зажатым в ней носовым платком.

Учитывая состояние настоящего, а не идиоматического носа следователя, вопрос прозвучал более чем забавно, и Гордеев не удержался и фыркнул.

– Что вы, Борис Витальевич, – ответил он, тем не менее стараясь оставаться вежливым, – Коротков никого не может водить за нос, у него хитрости на это не хватает. Он же прост, как дитя. Неужели вы сами не видите?"

"– И тем не менее… – Гмыря сморщился и чихнул. – Извините. Коротков предложил версию, в соответствии с которой убийцу Юлии Готовчиц надо искать через частное сыскное агентство «Грант». Мне версия, честно вам признаюсь, не понравилась, но я позволил Короткову по ней работать. И что же выяснилось? Прямо перед агентством в упор расстреливают Димку Захарова, которого я знал когда-то как неплохого опера, а рядом с ним в этот момент находится ваша Каменская. Это как же понимать?

– А как? – невинно спросил Гордеев.

– А так, что по делу работают еще какие-то ваши подчиненные, о деятельности которых мне ничего не известно. Виктор Алексеевич, не мне вас учить, потому что я сам когда-то у вас учился. Но речь идет об убийстве депутата, и здесь все должно быть четко и грамотно, потому что за каждым нашим действием руководство следит в десять глаз. Ну в какое положение вы меня ставите?

– Да ладно тебе, Боря, – примирительно сказал Колобок. – Не прикидывайся следователем, ты как был опером – так им и остался. Только петлицы на кителе сменил. Ничего закулисного я против тебя не замышляю. Версия была Каменской, тут ты прав, но я тебе подставил Короткова, потому что она девчонка еще, рано ей по убийству депутата работать. Сломается, не ровен час. Официально она этим преступлением не занимается, и ежели что, никто ее на ковер таскать и за нервные окончания дергать не будет. А Юрка – парень крепкий, битый, ему все нипочем. Вот и вся премудрость.

– Так бы и сказали с самого начала, – пробурчал Гмыря, громко сморкаясь. – Извините. Сами же говорите, что я в душе опером остался, так неужели я не понял бы? А то вчера с утра пораньше меня в прокуратуру вызвали, а я по поводу Каменской ничего вразумительного сказать не могу. Позорище. И хотел бы умолчать – да не вышло. Они требуют доложить ход расследования, а версия с «Грантом» оказалась единственной, по которой хоть что-то сдвинулось, пришлось рассказывать. Чего я им плел – вам того лучше не слышать. Изоврался весь. А все из уважения к вам, моему бывшему учителю.

– Ну спасибо, – хмыкнул Гордеев, – я всегда знал, Боря, что ты добро помнить умеешь.